Великие люди России

 

Бурхард Кристоф фон Миних

(в российской традиции — Христофор Антонович)

В 1722 году, находясь в Сенате, Петр I сказал следующее: «Я нашел человека, который мне окончит Ладожский канал. Еще в службе у меня не было такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы! Вы  должны все делать по его желанию!» Как Вы думаете, о ком это он? Петру в то время 50 лет и уже лет 40 из них он имел дело со множеством иностранцев. Это и англичане, и шотландцы, и голландцы, и шведы, и немцы, и ещё много кто. Всех их, он видел в деле, все они, хуже или лучше выполняли его распоряжения. Ему было с чем сравнивать, а посему вопрос, кто из птенцов гнезда Петрова мог удостоиться столь значительной оценки: “Еще в службе у меня не было такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы!» — отнюдь не является пустым и праздным.

Ответ —  Бурхард Христофор Миних. Согласитесь,  даже вспомнить имя этого Миних среди 128-ивеликого мужа,  не говоря уж о его наружном облике,  является затруднительным.  Может быть чуть-чуть что-то забрежжит, когда Вы вспомните уроки истории и рассказы исторички МарьИванны о временах императрицы Анны Иоановны…  Вспомнить это имя действительно трудно,  ибо нет его  в названиях улиц, никакой дом не украшен табличкой “Здесь жил великий человек ….”, только на памятнике 1000-летия России в Новгороде среди 128 фигур Вы сможете увидеть его, только вряд ли отличите.  А ведь Пётр в отношении него не ошибся.

В русскую историю Миних попал, вообщем-то случайно. Всю свою жизнь он был наёмником в разных армиях. В 1720-м году служил Польскому кралю, но служба не заладилась по причине конфликтов со старшим офицером и он решил сменить покровителя. Задумал ехать наниматься на службу к великому монарху (всегда хотел служить лучшим из лучших). Понимая под великим, совершенно исключительного шведского короля Карла XII-го. Великого победами, сильного на замыслы и щедрого к воинской братии. Но пока собирался узнал, что сей муж, великий и неустрашимый, был застрелен в Норвегии серебряной пулей. Поелику Бурхард взгруснул, выпил в память об убиенном монархе кружку хмельной шведской свагдрикки (Карл очень любил этот слабоалкогольный напиток) и задумался о будущем. Было ему 37 лет, послужил уже в разных европейских армиях, показал себя достойным воином в многочисленных  сражениях и галантным соперником на дуэльных поединках. На войнах был несколько раз ранен, один раз тяжело.  На дуэли ранен всего один раз, но крайне неприятно: однажды, уже нанизывая на шпагу падающего соперника,  Миних не заметил и напоролся низом живота на шпагу упавшего. Та пронзила низ живота насквозь — лечился и молился Бурхард очень долго и  Господь оказался милостив. Кроме сражений и дуэльных поединков, стоит ещё сказать, что был он к этому времени давно уж женат, имел 5-х ребятишек и сильное намерение послужить под началом великого человека.

Однажды в одном из кабаков встретился он с русским послом в Польшем — Григорием Долгоруким. Тот порассказал ему про Россию, описал деятельность Петра по переустройству страны. Ничего подобного Бурхард ранее не слышал. Он, конечно, слышал о Петре — короле варваров-московитов, но хорошего слышать доводилось немного — Россию никогда не любили в Европе. Выслушав  Долгорукого, Миних подумал: “А не махнуть ли на пару лет в страну белых медведей?” И махнул, задержавшись в ней на долгих 46 лет. Россию он изъездил вдоль и поперёк и был причастен ко многим важным событиям своего времени.

К примеру, знаете ли Вы, что не будь Миниха (и его собрата по играм в государственные тайны — Остермана), не было бы у нас с Вами Петербурга? В 1727 году умерла Екатерина I  и на престол взошёл Петр II-ой  — балованный 12-ий летний юноша, весьма охочий до удовольствий и  легко поддающийся чужим влияниям. За время своего трехлетнего правления он осчасливил Россию только одним  распоряжением, но зато оставшимся на века — высочайше соизволил разрешить играть в карты на деньги, безо всяких ограничений.  Дед его, Петр Великий, карточную игру не жаловал,  а еПетр IIжели

и разрешал,  то только игру «по маленькой».  Внучок же снял всякие ограничения — теперь россияне могли проигрывать в карты целые состояния,  что они с успехом и стали делать.

Поначалу главным опекуном молодого императора был светлейший князь Меншиков и он твердо держал юношу в своих властных и жёстких руках. Но случилось неожиданное — Меншиков сильно приболел, чего в тех эмпиреях, куда он вознёсся, делать не следовало. Воспользовавшись нечаянной удачей, его противники, князья — братья Долгорукие, оттёрли Александра Даниловича от наследника престола и повергли светлейшего князя, как тогда говорилось, в “изначальное ничтожество”. Меншиков (с домочадцами) был лишён всего достояния и выслан в городок Берёзов, а бойкие князья увезли Петра в Москву на бесконечные охоты, гулянье и забавы. “В Питерсбурхе, — говорили они, — какая охота. Зайцев рази что гонять, а под Москвой медведи, волки, рыси — полный набор удовольствиев!” Жадный до охоты Пётр II-ой легко поддался на уговоры и отправился в Москву.

Вслед за молодым царём, из многотрудно слагаемого Петром I-м Санкт-Питерсбурха в широкую купеческую Москву, двинулся двор, потом чиновники да дипломаты, за ними гвардия и прочие полки. Вслед, на скользкие брега Москвы-реки, повалила и вся обслуга: повара, учителя, гувернеры, слуги и иные прочие. К концу 1727-го года в Санкт-Питерсбурхе или, как его называл Пётр — в Новом Парадизе, остались только малые воинские команды, корабельных дел мастера, да иностранные архитекторы, ранее подписавшиеся на строительство разных зданий. Вот, пожалуй и все жители. Город Святого Петра обезлюдел и запаршивел, Невская Першпектива (главная улица!) стала зарастать травой, а на её окраине волки стали нападать на ночных прохожих.

Но городу всё-же  повезло, в том же 1727-м году новым губернатором города был назначен Бурхард Миних. При всей сложности ситуации он прилагает все усилия, чтобы в городе не теплилась, а бурлила, пусть и жидкой струйкой, но жизнь. Чтобы не терять  контактов с зарубежьем он положил начало регулярному морскому сообщению с Европой. Из Кронштадта на Любек и Данциг начали ходить почтовые и пассажирские пакетботы. В городе было завершено строительство здания 12-и коллегий, постройка каменных бастионов Петропавловской крепости. Миних начал думать о строительстве моста на Стекольну, как тогда называли Стокгольм. Для оживления общественной жизни в столице и поддержания её столичного статуса он часто организовывал в своём доме балы, торжественные обеды. В празднества —  делал парады и смотры войскам и торжества при спуске судов.…

А в 1730-м году от чёрной оспы умирает, так и не насытившийся охотой и молодецкими забавами, 14-и летний Петр II-ой. И вскоре, усилиями всё тех же Долгоруких,  на остывший российский трон садится, изголодавшаяся по Москве, его двоюродная тётка  Анна.

За 20 лет до этого,  1710-м году 18-и летней дородной барыней, волею своего Анна молодаянеумолимого и жёсткого на решения дядюшки Петра, она была отдана замуж за негодящего племянника курляндского герцога. Свадьба была богатая — на неё были приглашены все именитые и чиновные люди города до флотского лейтенанта включительно. Впервые в истории Романовых русский императорский двор породнялся с одной из европейских династий. Впервые русская царевна вообще выходила замуж! Анне, в некотором роде, повезло — обычная судьба русских царевен была неказиста. Они либо сидели в девках всю свою сознательную жизнь, либо постригались в монастырь. За границы замуж их не выдавали, а за своих, пусть и знатных, особу царской крови  выдавать было не по чину. Так что Анна, неожиданно для себя обрела совершенно иные жизненные перспективы. Правда, будущий муж, именем Фридрих, на мужа не смотрелся — худенький, маленький, ручки-ножки спичками … . Однако ж на свадьбе повёл себя весьма достойно и из 17 заздравных чаш ядрёного венгерского вина (которое очень любил царь Пётр) выпил все 17. Правда, последнюю чашу он допить до конца не смог — худенькие ножки-спички его подломились и бысть он повержен наземь на удовольствие всем присутствующим. В бессознательном виде загрузили его в карету, обсадили молодой женой и с шумом отправили в свои Курляндские свояси. Однако, далеко уехать юный Фридрих не смог, а помер от выпитого прямо в той же карете на следующий день в селении Дудергоф.

Вообще-то иного и ожидать не стоило. Вся эта свадебная канитель изначально была предрешена горькому исходу. Во-первых венчали молодых не в настоящей церкви, а в полотняной, организованной в одной из комнат Меншикова дворца. Во-вторых, провожавший новобрачных Пётр, отправился зажигать приготовленный фейерверк, на котором Купидон замахивается молотом на два кольца с надписью: “Из двух едино сочиняю”, лично поднёс огонь к запалу, а тот возьми да и взорвись! Петру опалило руку и лицо, а стоявшие поодаль опытные дамы возбуждённо зашептались, что счастья этой брачной паре не видать — знак нехороший и верный.

Неудалого новобрачного, для сохранности телесной, залили мёдом и повезли обратно в Курляндию, а не успевшая вдоволь погоревать Анна затаилась в Петербурге, глупо по-бабьи надеясь, что дядька о ней забудет и она потихоньку снова прорастёт в Москву. Но дядька не забыл и через 2 месяца Анна получила приказ отправляться в Курляндию в одиночку. Пущай и без мужа. Она поплакала немного, да и поехала потихоньку на далёкие рубежи империи, утешал себя тем, что могло быть и хуже.

Зря она так думала, ибо не представляла места, в которое её понудила суровая Петровская десница. Это ещё был большой вопрос — что лучше: московский монастырь или курлянская свобода?  20 нескончаемых, похожих один на другой, годков провела она в завоеванном Россией прибалтийском княжестве. Приглядывала, как умела, за презиравшими её (да и всех прочих московитов) новыми подданными. Подданные были исполнительны и молчаливы, нравов буйных не имели, а глаза всё время старались держать долу. Точно в срок являлись по её приглашению на ужины и обеды, но толку от их посещения не было никакого. В полном молчании филигранно орудовали они  ножами и вилками, но на все попытки Анны завести разговор вежливо отвечали лишь короткими «Да» и «Нет». Ни поговорить с ними, ни посмеяться. Да и как с ними поговоришь, когда языка местного Анна не знала, учить его было как-то неловко, да и склонностей у неё к языкам не наблюдалось. Так что протекали её дни с ужасающим и скорбным  однообразием. Уехать обратно в Москву, как бы слёзно она не просила, ни Пётр, ни наследующие ему государи и государыни, не разрешали.

А Москва вспоминалась ей всегда — роскошь цветущих садов, неизбывная прохлада прудов, хитрые царские  хоромы и многодверные каменные палаты. Везде, в каждой щёлке гнездились, то какая-нибудь бабка-приживалка, то прыткие дворовые девки, то гадалки, а ещё вещуньи, песенные мастерицы, кухарки, детишки. Шум, гвалт, бабьи пересуды – жизнь одним словом!  А тут, в Курляндии, лишь светлоглазые бюргеры, два слова не могущие и не желающие сказать по-русски, но горделивые выше всякой меры.

20 трудных лет провела она в Курляндии, оплакивая крупными крокодиловыми слезами своё вдовство и свою убогую долюшку. И тут такая удача! Князья Долгорукие приглашают её на царствие в Москву. Правда, с кучей условий и оговорок, подписав которые она была бы лишь номинальной царицей. Власти бы у неё не было совсем, но она не раздумывая подписала эти условия, «кондиции» как они их называли. Подписала и Богу русскому помолилась, что не забыл её убогую. “Господи! — всё приговаривала она, — да я пустой лист бумаги бы подписала, лишь уехать обратно к себе в Москву.  К мамкам, нянькам и пирогам с брусникой!”

Anna_IoannaОднако, попав в Москву да пообщавшись с московской роднёй и будучи по природе не глупой, она поняла, что может править не номинально, а всамоделишно. Потому, заручившись поддержкой нескольких полков (один из полковников,  Салтыков,  был ей прямой сродственник)  на процессе воцарения прилюдно разодрала «кондиции» пополам и тем утвердилась на Российском троне. Долгорукие крякнули, охнули, вздёрнулись было и …. сдулись, затаившись за трёхметровыми заборами своих дворянских усадеб. Правда, ненадолго. Вскорости, указом Анны, все они, с чадами и домочадцами, были отправлены туда, куда так недавно загнали главного своего врага — Меньшикова, в городок под неброским остяцким названием Суматвош (город берёз), т.е. Берёзов (ныне посёлок городского типа Ханты-Мансийского автономного округа).

Что же касательно Анны Иоанновны, то править и править из Москвы ей весьма нравилось. Про Санкт-Питерсбурх она и слышать не хотела. Имела уже  печальный опыт его видения. Ещё за два года до свадьбы, в 1708 году, дядька Пётр возил её туда с матерью и сестрами. Катал на ботике по крутым невским волнам. Сильно они тогда задрогли под жёстким невским ветром, да и укачало к тому же. Для жилья испоместили их тогда на второй этаж самого большого в Санкт-Питербурхе деревянного дома, принадлежавшего Меншикову. А на следующий день именно второй этаж возьми и загорись! Царевен с матерью проводили на улицу и Анна порой вспоминала,  как стояла, глядя на пылающий дом, а вокруг стояло множество народу, также зачарованно глядящих на разгорающееся пламя. Тушить или помогать тушить никто не желал — крестьяне, солдаты, работники просто стояли, крестились, глядя на разгорающееся пламя и тихонько переговаривались. Не помогали ни посулы денег, ни угрозы наказания со стороны двух, находящихся здесь же, офицеров.  Потом откуда-то принесли пасхальное яйцо и старичок-работник с молитвою трижды обнёс яйцо вокруг горящего дома, а потом размахнулся и бросил его в огонь. Все замолчали, а когда начали говорить неожиданно из небольшой тучки хлынул дождь и за короткое время погасил пламя. Все возрадовались, шумно загалдели, а наиболее ушлые полезли  в пепелище недогоревшего дома шарить законную, с их точки зрения, добычу.  Офицеры матюками и тростями стали их отгонять —  обычное для России позорище.

Все привезённые вещи царевен сгорели, поэтому Пётр, после небольшого размышления, распорядился отослать их обратно в Москву, что и было сделано. Потом для вдовы своего брата Ивана и её дочерей Пётр построит таки деревянный дворец в Татарской слободе с “изрядною архитектурною работою”, но житие вместе с татарами, калмыками, турками и прочими малыми народностями мало способствовало любви Анны к Новому Амстердаму, сиречь Парадизу, как называл Санкт-Питерсбурх Пётр. Толи дело Москва! Сады, мягкий климат, незлобливая Москва-река, а воздух! Так что ни какого Санкт-Петербурху! Вслед за Петром II-м, Анна утвердила императорский трон в Престольной Москве, а Питерсбурх мог загнивать в полном разоре. Её это нисколько не волновало.

Но это сильно волновало птенцов гнезда Петрова. И в первую очередь вице-канцлера империи Остермана и члена Тайного совета Миниха. Опытный и льстивый Остерман (также член Тайного Совета при особе Её Императорского Величества) зачастил к новой императрице. И в каждом разговоре о судьбах империи нет-нет да и касался вопроса, что небезопасно жить государыне в царских палатах, по причине наличия в столице друзей, сосланных к тому времени, Долгоруких. “Кто знает какие мысли в головах этих страшных людей” — с неистребимым немецким прононсом говаривал Андрей Иванович, — палаты царские постройки старой, никто их всех входов-выходов до конца не знает, поэтому не лучше ли было новоиспечённой государыне переехать куда-то в другое место. К примеру, в Измайлово, поближе к Немецкой слободе и иностранцам?”

Капля, она как известно, камень точит. Да и Остерман был весьма специфичным уговорщиком. Для характеристики его способностей, думаю будет уместнымОстерман привести следующий эпизод из его биографии. Через 15 лет повезут его в ссылку. Офицер, который будет сопровождать его к месту ссылки, получит следующий приказ: “Еды давать как получитца, а вот воду —  только с мокрой тряпицы. Мочить оную в ведре или кружке и давать Остерману  её сосать”. Офицер сильно удивился, но начальник вполне авторитетно пояснил: “Остерман это человек породы неясной — никто всех его способностей не знает. Вот дашь ты ему кружку воды, а он вильнет вокруг себя, в налима оборотится — и прыг в кружку! Только ты его и видел!” Поражённый офицер так до конца пути Остермана с тряпицы и поил. Нагнал на него начальник страху, но было с чего. Андрей Иванович Остерман слыл большим умельцем в разговорах, уговорах, запутываниях и поисках глубинных смыслов.

Так что, когда спустя некоторое время, после Остермановских разговоров-уговоров, сенная девка обнаружила под кроватью императрицы кроличью косточку с привязанной к ней высохшей щучьей челюстью, императрица призадумалась и вскоре переехала в наспех сооружённый деревянный дворец близ Измайлово. Казалось бы, вопрос с безопасностью был решён, вокруг были расселены войска специального измайловского полка, лично преданные государыне императрице, но однажды приспичило ей ехать по новоизмайловской дороге в Москву. А дорога то раз и обрушилась!  Хорошо что императрица ехала во второй карете. И неважно, что упавшая в хитроумную ловушку из брёвен и камней, первая карета почти не пострадала. Ездоки отделали синяками и шишками — но на не слишком сильную духом императрицу виденное произвело неизгладимое впечатление. Вернувшись обратно в Измайлово, она вызвала к себе Остермана, долго говорила с ним, потом со своим фаворитом Бироном и наутро вынесла вердикт – столица снова переезжает в Санкт-Питерсбурх. Там надёжней.

Продолжение следует…

Реклама