Великие люди России

 

Толстой-Американец

Его губы шептали и шептали молитвы. Шел третий день как на бескрайней пуховой перине умирал большой и грузный мужчина именем Федор Иванович Толстой. Еще раз позвали сельского батюшку и еще раз Толстой очень долго исповедовался.  Б26395атюшка ушел,  а губы умирающего снова зашептали слова акафиста Святому Спиридону Тримифунтскому.

Верующим или точнее воцерковлённым Федор Иванович стал достаточно неожиданно не только для самого себя, но и для всех остальных. Общество давно поставило на нём крест как на богохульнике, нарушителе традиций и бегунке православных постов.  Атеистом он, конечно же, не был, в церкву по большим праздникам захаживал, но интереса к святой и единоправильной не проявлял. От него этого и не ждали. Больше ждали разнообразных чудачеств,  буянства, проявлений щедрости и раз за разом граф оправдывал всеобщие ожидания.

К примеру, всячески избегавший длительных отношений с дочерьми Евы, взял, да и возложил на себя оковы неугомонного Гименея — женился.  Да причем не POMBAпросто женился, а женился “с вывертом” — взял по себе не графиню, не дворянку, не мещаночку наконец, а цыганку — Авдотью Тугаеву! Русский граф ветвистого дворянского рода женится на обычной, но сказочно красивой таборитке! Quel scandale!!! Когда сия весть шальной пулей просвистела по белокаменной — треть московских домов отказала Толстому в посещении! Растревоженное московское болото исходило кругами возмущения и благородного порицания дерзости. Дамы при встрече с ним поджимали губки, а кавалеры отводили в сторону глаза. Толстой злился, но находил в себе силы смеяться: “Это мы ещё посмотрим, кто кому отказал!”

Пашенька, как он ласково называл свою супружницу Авдотью, родила ему 12 детей.  Выжило всего двое, точнее две — 0_a8132_32d671d3_origСарра и Прасковья. Всему обществу причины такого расклада судьбы были ясны.  Из уст в уста ходила, выдуманная бог весть кем, легенда, что причиной смерти детей графа были его дуэли. Дескать, убил он на дуэлях 11 человек — вот Господь и восстанавливает справедливость: последовательно отбирает у графа ребёнка за ребёнком.  Передавали,  что есть у Толстого такой синодик,  в который вписывал он фамилии всех убитых им супротивников и что, как только умирал его очередной ребёнок,  граф вздыхал и ставил «квит» напротив фамилии убиенного.

Сия вульгарная выдумка была безусловной чушью,  ничего подобного он никогда не делал,  но легенда настолько отвечала настроениям и понятиям  невзыскательного слушателя, что верили в неё сразу и бесповоротно, а после — увлечённо пересказывали знакомым. Обывателей вполне устраивала и  причудливость мести Бога (хотя вряд ли найдётся человек, который может внятно объяснить, зачем Господу нужно убивать детей в отместку за дуэльные экзерсисы отцов). Их также устраивало, что Толстой записывал фамилии убитых в специальную книжицу. Невзыскательный слушатель тем и отличается, что он не задаёт специфических вопросов, типа: “А зачем Толстому записывать имена и фамилии людей, которые некогда довели его до состояния аффекта и которых он убивал, свирепо раздувая крылья носа? К чему ему помнить людей оскорбивших его, часто ещё и лишенных чести?”

Настоящая же причина была проще и страшнее. Со своей женой, цыганской певуньей и плясуньей Авдотьей Тугаевой,  Фёдор Иванович, “пустынник” со святым Спиридонием на груди и бесом в ребре, был знаком давно и близко. Добивался её, скромницу, цельный год. Такие причуды (дворянин и цыганка)  были весьма распространены в русском и цыганском обществах. Фёдор Иванович в её лице имел друга, мудрого советчика и нежную любовницу, а Авдотья щедрого покровителя, сладкую отраду своих дней и ночей. И так бы им жить и жить, пока не разведёт их безжалостное время, но однажды, в самом начале января 1821 года Толстой явился домой совершенно в разбитом и угнетённом состоянии. Два дня Авдотье не удавалось разговорить его, а на третий она допекла и услышала вот что:

“ Ну, что ты ко мне лезешь, — устало и беззлобно заговорил Фёдор Иванович, — ты всё равно помочь ничем не сможешь!”

tolstoy1“Может это и так, Федюша, да ты мне только скажи” — обнимала его за могучие плечи цыганская красавица.

“Проиграл я. И много. В Аглицком клобе, — щурясь от неприятности произносимого, по частям выдавливал из себя Толстой, — Васька Огнь-Догановский, сволочь, несколько раз мне проигрывал по маленькой. Я думал, что я его исчислил, а он, мерзавец, меня приручил, а потом задрал по полной. Шестьдесят тысяч я ему должен. Ежели к завтрешнему вечеру не отдам — запишут на чёрную доску и больше в Аглицкий клоб я ни ногой. Да что там в клоб, — он сильно тряхнул руками перед собой, — меня вообще никуда в приличное общество не пустят”.

Толстой замолчал. Авдотья продолжала поглаживать его по могучей спине. “А я этого не переживу, — неожиданно снова продолжил он, — я скорее застрелюсь, чем позволю случиться такому позору!” Толстой внимательно посмотрел на Пашеньку и вышел из гостиной в спальню. Она стояла, скрестив руки на животе, задумчиво глядя ему в след. Всю ночь Толстой пил и заснул под утро в пьяном бреду, а когда вышел в гостиную после обеда — его Пашенька уже стояла у стола, держа в руках стопку купюр.

“Это тебе, Федя” — просто сказала она и, радостно улыбаясь, протянула ему деньги. Толстой, чуть отклонив голову в сторону, с некоторым непониманием смотрел на неё. “Да бери же, бери!” — ласково улыбаясь, она подбежала к нему и просто втиснула толстую пачку денег в его могучую длань. Он ещё некоторое время продолжал смотреть ей в лицо, потом перевёл взгляд на деньги и не торопясь начал считать. Не досчитав до конца, он снова поднял глаза на свою любовницу и хрипло спросил: “Откуда это у тебя?”

“Не у меня, а у тебя!” — Авдотья закружила по комнате и ещё раз повторила: “Не у pg2меня, а у тебя!” и, продолжая кружиться: “А откуда? Дак, ты и сам знаешь — Бог послал!” Она приостановилась и, обратясь лицом к Фёдору Ивановичу, просто и без напряжения сказала: “Счастье моё. Курчавое моё счастье”. И только тогда Толстой заплакал, прижимая  двумя руками купюры к своему крупному лицу.

Гораздо позже он узнал, что Авдотья Максимовна ночью поехала в Марьину Рощу, где стоял знакомый ей табор, продала там все свои драгоценности (личные и подаренные ей Толстым), прибавила к ним все свои денежные накопления (оказалось недостаточно) и заняла недостающую часть у своих знакомцев. А потом отдала всё ему. Без громких слов и обязательств. Она была ему лишь полюбовницей и видов на дальнейшее супружество у неё не было никаких. Дворяне женились на цыганках крайне редко и эти браки редко заканчивались хорошо. Да и Толстому было уже 39 лет и он совершенно не планировал жениться, Однако, она отдала ему всё что у неё было.

cigana4На следующую ночь, приехав из клуба, он разбудил её, втиснул в жаркие ещё со сна руки букет, невесть откуда взявшихся в январской Москве, белых роз. Затем встав на одно колено, предложил свою руку и сердце. Поражённая Пашенька расплакалась от обилия чувств и ответила согласием. Вот так в морозном январе 1821-го года Толстой “затянул узел любви на весь остаток своей лихой и непутевой  жизни” — они повенчались.

Такая вот прекрасная история, случившаяся в первой четверти XIX века. И, как это водится, всякая история имеет свое  продолжение.  Дворянину, особенно такому как Толстой, преисполненному соков жизни, негласно разрешалось крутить любовь и даже заводить детей практически с кем угодно: с цыганками, крестьянками,  служанками. Дворянское сословие смотрело на это сквозь пальцы и не видело здесь никакой вызова общественной морали — это лишь приносило некую остроту и темы для сплетен в вялое болото московской жизни. Но вот жениться на цыганке — это было чересчур!  Это был не просто мезальянс. Это был mesalliace indecent! — прямое оскорбление всего приличного общества. Несмотря на маленькую хитрость Толстого, дескать женится он не на цыганке Авдотье Тугаевой, а на московской мещанке Евдокии Тугаевой — треть московских домов закрыли свои двери перед Толстым. А московские кумушки разнесли эту весть, как тогда говорили : “От Кяхты до Афинов, от Лужников до Риму”.

Но это было всего лишь полбеды или даже четверть. Большей же её частью было несогласие на брак со стороны родителей невесты.  Родители Авдотьи также считали этот брак мезальянсом, но теперь уже цыганским. Цыганка, по их убеждению (которое полностью совпадало с народным убеждением) должна была выходить замуж только за цыгана. Она может кружить голову и даже жить половой жизнью (не рожая детей) с любым человеком, будь то дворянин, иностранец или офицер. Тянуть из него денежную жилу, собирая приданое на свою будущую  цыганскую свадьбу. Это своего рода удаль и кураж для цыганки — влюбить в себя, а затем раскрутить на деньги, удовольствия и наряды доверчивого простака — но жениться или заводить детей?! Это было поперек всех традиций! Судьба подобных пар была  хорошо известна и, как правило, печальна. Мужчина, через некоторое время, пресыщался цыганкой, а потом, под давлением общества, отрицал ее от себя. И куда ей, опозоренной,  было деваться? В таборе её уже не ждали, а если и доведётся прижиться снова, то извели бы взглядами, ухмылками и пущенными вскользь  словечками.

Поэтому родители Авдотьи, всерьез озабоченные судьбой  дочери, ещё в 1815 году были категорически против  сожительства её с Толстым, даже запирали дочь, но она вырвалась и убежала к своему любимому. И тогда они, под давлением цыганского сообщества,  прокляли и её и плоды её чрева, навсегда разорвав с нею отношения. О их проклятии Авдотья Тугаева узнала позже в 1819 году, когда в один год потеряла четырёх своих дочерей, но любить мужа от этого не перестала. Пыталась отвратить проклятие, стала усердной прихожанкой местного храма священномученника Власия, развесила везде иконы, затеплила лампады, но было поздно — чёрный демон уже зацепил её своим жёстким крылом.

В 1820-м году Толстой узнал что его Авдотья-Евдокия опять брюхата и решил обмануть судьбу, спрятаться от цыганского проклятия на новом месте — купил у одного поручика дом на пересечении Сивцева Вражка и Калошина переулка. Богатою рукой граф изукрасил его и вскоре перевёз туда свою Пашеньку. 20-го августа в новом доме Пашенька разрешилась дочерью, которой дали имя Сарра.

Родители надышаться на неё не могли и всячески берегли, лелеяли и холили. Толстой, сильно похудевший и подурневший после смерти четырех дочерей, снова зацвёл и всем говорил, что новорожденная просто” золотит его существование”. Хотя по первому году хлебнули тревог они с ней немало — целая серия болезненных припадков грозила свести в могилу этот “милый цветок”. Но усилиями докторов и ежедневных молений Авдотьи Максимовны девочку удалось отстоять.

С ранних лет у Сарры была замечена поэтическая мечтательность, стремление к уединению и нервозность. Ей были наняты несколько учителей и французская 250px-Tolstoy_sarraгувернантка.  К 10-и годам она свободно говорила на четырех европейских языках и совершенно не владела русским. Первое написанное ею стихотворение было на английском языке.  Граф, не чуравшийся поэтического искуса,  сам автор множества эпиграмм и пародий, считал увлечения дочери высокими и благородными,  а потому помогал как мог. И когда поэтический дар Софьи стал приобретать множественные осязаемые формы,  собрал стопку ее ранних виршей и поехал по своим друзьям поэтического круга.

Федор Иванович был близко знаком со всеми поэтами и литераторами того времени.  Ехать к поэту нумер один в российской иерархии поэтов — Ивану Андреевичу Крылову (в те годы в России была своя, отличная от нашей иерархия) граф Толстой не захотел,  ибо не любил последнего за постоянно небрежный внешний вид и общую неряшливость (граф Фёдор с юности был известный petimetr — светский щёголь). Да и к тому же Крылов числился по ведомству баснописцев,  а требовалось авторитетно оценить высокую лирику.  Нумер два в списке —  Жуковский — был сильно занят в императорской сеПушкинмье и Толстой отправился к нумеру три — Пушкину.

Знакомы они были очень давно. Весной 1820 года Пушкин за эпиграммы на Аракчеева, архимандрита Фотия и самого Александра I-го был выслан в Новороссию. В Екатеринославе доброжелатели ему нашептали , что, дескать, граф Толстой запустил сплетню, что перед высылкой Пушкина высекли в канцелярии третьего отделения. Не проверив правдивость слухов, Пушкин отреагировал быстро, нервно и несколько коряво:

«В жизни мрачной и презренной, был он долго погружён.

Долго все концы Вселенной осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу, он загладил свой позор,

И теперь он, слава Богу, только что картёжный вор».

Четыре раза местоимение “он” на четырёх строках — такого с Пушкиным не бывало. Видимо написал с лёту, с чувства и даже править не стал. Толстой же, не распускавший о Пушкине никаких слухов, законно обиделся и отписал в ответ (тоже достаточно коряво):

«Сатиры нравственной язвительное жало220px-FI_tolstoy_2

С пасквильной клеветой не сходствует немало.

В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл!

Презренным чту тебя. Ничтожным сколько чтил.

Примером ты рази, а не стихом пороки

И вспомни, милый друг, что у тебя есть щёки».

Ответ Пушкина был короток и недвусмысленнен:

“А шутку не могу придумать я другую,

Как только отослать Толстого к х..”.

Короче,  дело шло к дуэли,  причем с известным концом. И того и другого задиру Пушкин бильярд vbyдрузья пытались усовестить, но это плохо получалось. Отреагировав на строчку “Примером ты рази, а не стихом пороки” — Пушкин купил пистолет и стал учиться стрелять. Однако, это оказалось сложнее, чем писать эпиграммы и наставлять рога своему добродетелю, графу Воронцову — дуэльный мастер из Пушкина получался аховый. Но защитить честь всё же было необходимо.

Толстой ведь бил по больному. Вокруг было полно героев войны 12-го года и Александру Сергеевичу «страсть как хотелось бысть их числа». Его, конечно же, оправдывал возраст (к концу войны ему только стукнуло 16), но Пушкину от этого легче не становилось.  Он понимал, что для этих раненых-перераненых в жестоких баталиях военных ветеранов, действительных героев, он всего лишь обычная штатская штафирка. За всю свою жизнь Пушкин даже не вызвал никого на дуэль, чтобы хоть раз заглянуть в дуло пистолета. А ведь даже самый слабый из их лицейского сообщества Кюхельбеккер, по кличке “Кюхля” уже имел на своём счету дуэльный картель.

Очень хотелось Пушкину быть смелым и решительным, да только вот всё как-то не 47167складывалось. А выход из положения с Толстым он всё-таки нашёл. Узнав, что Толстой выехал из Москвы, Александр Сергеевич явился к нему в дом, заговорил о дуэли, но слуга сказал, что барина дома нетути. Пушкин поизображал из себя ещё немного courageux et irréconciliable cracheur de feu (отважного и непримиримого бретёра) и поехал восвояси. Точнее поехал к друзьям, где небрежно показывая на дуэльные пистолеты сказывал, что вызывал на дуэль Толстого. Что Толстому повезло, его не было дома, а то прожёг бы ему между его наглых чёрных глаз пулей! Товарищи понимающе улыбались, стараясь своими улыбками не дразнить неудачливого дуэлянта. А через некоторое время усилиями Вяземского и особенно Соболевского, Пушкина и Толстого удалось помирить. Чем автор “Онегина” был очень доволен впоследствии, ибо именно Толстой познакомил его с Гончаровыми, а позже даже был его шафером на свадьбе.

Пушкин стихи Сарры Толстой оценил высоко, созвучен с ним был и Вяземский, так что обрадованный добрыми вестями граф вскоре отправился домой.  Однако дома его ждало ужасное известие: пока он отсутствовал, с дочерью случился серьезный истерический припадок. Черты её милого личика исказились,  её начало ломать телесно,  выворачивая наружу.  В определенный момент Сарру так опрокинуло назад,  что она кончиками пальцев достала свои стопы.  И что еще страшней,  при этом она начала говорить низким мужским голосом. Цыганское проклятие, затаившееся на 13 лет, явило себя ужасным манером. С тех пор нервные припадки стали неотъемлемой частью жизни Сарры. Её,  естественно,  пытались лечить.  Граф истратил кучу денег на докторов,  показывал девочку заграничным медицинским светилам,  но всё было напрасно.  Припадки становились всё злее и безобразнее.

Продолжение следует …

Реклама