Девятнадцатый был веком принципиально изменившим  модель музы в России.  Началось это, правда, немного раньше, в последнем десятилетии века 18-го. Тогда, после событий французской революции, состоялся великий исход французской знати в Россию. Именно тогда, совершенно неожиданно для самих себя, в чуждую и далёкую Московию, среди большого числа просто француженок, перекочевало и несколько французских муз. Вполне естественно, что менять себя они нисколько не захотели, так что предстали перед россиянками во всем парижском блеске и шике. В отличии от своих напуганных соотечественниц и соотечественников, музы нисколько не опасались за свою жизнь. Главная жизнеутверждающая  мысль музы: “Господи, до чего же я всё-таки хороша!” не позволяет угнездиться рядом с собой каким-то иным мыслям, включая даже жалкие мыслишки о самосохранении. Музы — они из тех, кто плывёт в лодке по реке жизни, любуясь своим чудесным отражением в тихой воде и временами, для разнообразия,  поглядывая на проплывающие мимо пространства. Как же тогда они попали в Россию? Да, вообщем то, случайно, по принципу: «Все поехали — поехала и я! “

Прибыв в Россию, они занялись своим любимым делом — организацией или участием в салонной жизни. До их приезда,  салонов,  по крайней мере салонов французского типа, в России не было вообще. У русских были званные вечера: на которых, как правило, семьи ходили в гости к семьям. Так что француженки слегка растерялись,  ибо по началу не поняли где и в чьих глазах они будут ловить свое отражение. Но  терялись они, конечно же, не долго (это не свойственно ни француженкам,  ни музам) и занялись организацией салонов по французскому образцу.

Салон по французски

Первые французские салоны появились ещё в 16-м веке, но классическим французским салоном принято считать салон госпожи де Рамбуйе (1588-1665). Mme_de_RambouilletПосле рождения своей старшей дочери в 1607 году, маркиза, которую часто называли просто мадам де Рамбуйе, решила больше не появляться при дворе Анри IV-го. С одной стороны, ей претила изощрённая чувственность королевского двора, с другой, как при всяком ином дворе, здесь было полно интриг, условностей и частных правил, а госпожа маркиза хотела чувствовать себя предельно комфортно. Она не желала пребывать там, где её красоте, изящному остроумию и умению изящно излагать свои мысли мог быть положен предел чьей то прихотью. Так что мадам де Рамбуйе стала выстраивать вокруг себя такой круг общения,  где ничья воля не была бы ей указом. Кружок маркиза стала собирать там,  где и жила,  а жила она в большом красивом особняке на улице Сен-Тома-дю-Лувр, который вскоре стали звать домом Рамбуйе (Hôtel de Rambouillet).

Дом РамбуйеПеред вьездом затеяли большую перепланировку. Во-первых, лестницу сместили из центра строения в сторону (это позволило открыть целую анфиладу гостиных). Это было обязательное условие маркизы, ибо она изначально хотела оформить свой салон супротив принятых в то время правил. Тогда было принято устраивать приёмы в больших гостиных (salle), а госпожа де Рамбуйе разбила пространство на множество небольших комнат и, будучи полуитальянкой, назвала это пространство итальянским словом “салон” (salone). Справедливо полагая, что многие из её посетителей захотят образовать собственные компании по предпочтениям и интересам. И при желании могут перемещаться из одной компании в другую. Во-вторых, при перепланировке сделали множество застекленных наружных дверей, ведших на террасы и Гостиннаябалконы, которые также обосабливались и были весьма востребованы гостями маркизы.

Третьим и главным чудом стала голубая спальня маркизы, где она и собиралась принимать своих «придворных». В те времена стены в апартаментах обычно были красными или темно-коричневыми. Здесь же не только стены, но и потолок был окрашен в ярко-голубой цвет. Стены затянули имитацией лазурно-золотой парчи в алых и белых разводах. Кругом висели великолепные живописные пейзажи и картины на религиозные сюжеты. Пол был покрыт роскошным турецким ковром. Посреди комнаты возвышалась изумительной красоты кровать, золототканые оборки постели и стеганые одеяла были сделаны Альков де Рамбуйеиз привезенных из Брюгге шелков и обшиты серебряным позументом. Балдахин из прозрачного газа, под которым, как правило, в весьма грациозной позе полулежала хозяйка дома, неизменно одетая в золотую парчу и кружева, поднимался почти до потолка.

У маркизы, как она сама полагала (и как это было модно считать в то время) было хрупкое здоровье, именно поэтому она принимала гостей, лежа в постели (тогда говорили – «в алькове»). Госпожа де Рамбуйе любила свет, любила жизнь, хорошее общество, элегантность и изысканность. Она ненавидела всякого рода вульгарность и грубость, которые так пышно расцвели в крутые времена славного короля Генриха IV. Таким образом она надеялась создать свой маленький мирок, нечто вроде башни из слоновой кости. Здесь собрались коллекции приятных ей вещей, способных к тому же привлекать ввыступление_ дом многочисленных друзей. Дом посещали представители самых благородных семейств, которых эта belle dame, тщательно отбирала в высшем обществе. Они вели, по их мнению, самую веселую в мире жизнь. Шарады сменялись концертами, театральные пьесы чтением вслух, беседы балами и поздними ужинами.

Но по мере того, как проходило время, маркиза понемножку меняла привычки: теперь, кроме своих друзей-аристократов, она стала приглашать и лучшие умы эпохи. Как всякая муза госпожа де Рамбуйе не имела предубеждений.  Ей одинаково нравилось отражаться  в глазах как породистого графа или богатого банкира,  так и безродного, бедного поэта.  Главное,  чтобы глаза эти горели от восхищения ее красотой.

Распределение ролей в салоне

Центром салона была, конечно, сама муза — госпожа де Рамбуйе. Обычно Катерина де Рамбуйеполулёжа в кровати, в своём прекрасном голубом алькове подобно античной богине, она принимала своих гостей. И как положено почитателям богини они приходили не с пустыми руками. Музе приносили в дар цветы, изукрашенные голубками, амурчиками, сердечками -письма, множественные чудесные вещицы (табакерки, статуэтки из кости или тончайшего фафора, изделия из бронзы и прочую милую чепуху). В честь богини звучали: мадригалы, сонеты, рондо или просто поэтичные признания в любви. Мадам принимала эти приношения с олимпийским спокойствием, справедливо считая подношения просто деталями этикета. В ответ она милостиво улыбалась, особо отличившимся дарила продолжительный взгляд, а счастливцам позволяла поцеловать свои пальчики. Затем снова возвращалась к возвышенной беседе. Общаться и вести светский разговор она умело в совершенстве. Как никто, умевшая оживлять общение маркиза старалась погрузить своих друзей в галантную атмосферу, где все приветливы и любезны друг с другом и каждый способен блеснуть интеллектом. О гостеприимстве Катрин де Рамбуйе, о ее редкостной щедрости, душевной открытости и оригинальности стали ходить легенды.

Эти легенды прославляли её абстрактную доброту, всеобщую заботливость и повсюдно рассыпаемую милость. Это, конечно же, была полная чепуха и вздор. Никакой абстрактной добротой госпожа маркиза не обладала  (она не была прототипом матери Терезы).  Мадам де Рамбуйе обладала добротой, тактом и приятным общением, но это касалось только тех,  кто видел и чествовал её как музу.  Только для тех, кто был ею очарован,  а еще лучше,  заворожён —  двери Hôtel de Rambouillet были открыты настежь и днем и ночью. Для всех прочих она была недоступна.

Дирижёром салона был постоянный гость мадам де Рамбуйе поэт, причудник и острослов Венсан Вуатюр. Он был, в первую очередь, одним из главных Венсан.воскурителей фимиама божественной музе. А во вторую, главным связующим звеном всех маленьких компаний, наполняющих салон маркизы. Очень лёгкий на язык, моментально находящий изящные и остроумные ответы, большой шутник, организатор спонтанных концертов, выступлений — он был труднозаменимым элементом салона. Как маленький поэтический гейзер он постоянно извергал из себя фразы, цитаты, стихотворные формы, экспромты,  бесчисленные поэтические вирши, послания — всё что необходимо для поддержания изысканной светской «causerie» (“козри” — непринуждённый разговор, беседа). Он просто бурлил и искрился  острословием, вычурными оборотами, поэтическими загадками, каламбурами. Любовь, точнее галантная влюблённость, культ дамы, мелкие эпизоды светской жизни — обычная тематика его причудливой поэзии. Вот один из примеров:

Венсан Вуатюр.   СОНЕТ.

О дивные цветы, что манят красотой,

XIR192807И круг невинных нимф, питомицы Авроры,

Созданья, что давно ласкают Солнца взоры

И небеса с землей прельщают красотой,

Филлидин зрите лик и каждою чертой

Любуйтесь сообща, свои оставя споры,

Признайте, что она куда прекрасней Флоры,

Когда лилей и роз всех более у той…

Салон невозможен и без главного ортодокса салонного стиля. Этот стиль возникает спонтанно и с течением времени в салоне сам собой находится некто, кто становится главным его куратором, блюстителем чистоты и если надо — XIR236830арбитром. В салоне мадам де Рамбуйе этим человеком был Малерб. На суждения он был суров. Однажды один из посетителей салона маркизы показал Малербу свою поэму под названием «Поэма Королю». Немного почитав это сочинение, Малерб сказал, что о самой поэме он сказать ничего не может, а вот  название у неё удачное. Надо лишь чуть-чуть добавить. Он наклонился к столу, обмакнул гусиное перо в чернила и приписал к “Поэма королю” три слова — «для подтирки задницы».

Это, конечно, жесткий пример, но такова реальность. Что же касательно создания стиля, то как писал Николя Буало в стихотворении “Поэтическое искусство”:

“Но вот пришел Малерб и показал французам

Простой и стройный стих, во всем угодный музам,

Велел гармонии к ногам рассудка пасть

И, разместив слова, удвоил тем их власть.

Очистив наш язык от грубости и скверны,

Он вкус образовал взыскательный и верный,

За легкостью стСтатуя Малерба6иха внимательно следил

И перенос строки сурово запретил.

Его признали все; он до сих пор вожатый;

Любите стих его, отточенный и сжатый,

И ясность чистую всегда изящных строк,

И точные слова, и образцовый слог!

Франция 17-го века это страна громадной культурной разницы между первым сословием(дворяне) и третьим (крестьяне, торговцы, ремесленники). Граница между ними пролегала во всём: в одежде, манерах, речи, досуге, труде и ином прочем. Третье сословие носило штаны — первое коротенькие штанишки “кюлоты”. Третье сословие работало под знойным солнцем belle France и оттого кожа его была дублённо-коричневой. Первое сословие танцевало, изучало стихи, иногда воевало, но цвет кожи всегда имело благородно бледный. А когда бледности не хватало — посыпали себя белой пудрой. Третье сословие своим трудом создавало богатство нации — первое тратило это богатство, причём не абы как и абы на что. Главное, чтобы купленная вещь отличалась изысканной формой, утонченными пропорциями и бесполезностью. Ибо практичность это для мужланов! Первое сословие тратило богатство нации на изящную, дорогостоящую чепуху и безделушки.

Особая разница была и в языке. Мужицкое сословие гремело и скрежетало на своём вульгарном простонародном наречии, а дворянство благородно картавило на francais soutenu (“франсез сутоню” — французский возвышенный, торжественный) утончённом языке сливок общества. Там где крестьянин говорил “Собака побежала по улице”, дворянин говорил: “Изящная послушница богини Артемиды устремилась в туманную даль городской эспланады”. Дворянина и мужлана было легко опознать по стилистике речи, словарному запасу и исполненности образов и метафор. Такой была вся Франция, но салон мадам де Рамбуйе превосходил всех по благородной утончённости. “Ни слова в простоте!”- таков был девиз этого приюта муз и граций. Здесь отшлифовался литературный аристократический язык с его боязнью вульгаризмов, изысканными перифразами,64 напыщенной риторикой, неумеренным гиперболизмом.

Скопившуюся “драгоценную” лексику издал один из посетителей салона, писатель Антуан Бодо Сомэз в “Le grand dictionnaire des Pretieuses” (Большой словарь драгоценностей), вышедшем в Париже в 1660 году. Этот занятный словарь содержит в алфавитном порядке словарный набор голубого салона. Здравым умом трудно постичь, почему им не годилось слово “окно” и почему его надо было окрестить “дверью стены”, причем слово “дверь” тоже было в свою очередь выброшено за окно, а водворен на его место “верный страж”. У драгоценных дам не было ни глаз, ни ушей, ни зубов, ни рук, ни ног. Глаз как “зеркало души” еще пережил прошедшие с тех пор времена, пристроившись в языке нашей эпохи как общее место, но почему “зеркало” в свою очередь сослано и перетолковано как “советник грации”, понять трудно.

  • “Нос” фигурирует в словаре как “врата величавого”,
  • “Величавый” означает “ум, мозг”.
  • “Зубы” — “меблировка уст”.
  • “Рука” — “прекрасный двигатель”.
  • “Ноги” — “милые страдальцы”
  • «Та часть тела, на которую мадам садилась» — “нижнее лукавое»(le ruse inferior)?
  • «Груди» — «подушечки любви»

В том же ключе согласно выстраиваются и предложения:

  •       «Кажется, что во время беседы вы только и делаете, что роняете капельки мыслей»  — означает «Вы говорите очень длинно»
  •        «Эта мадемуазель не что иное, как экстракт человеческого духа» — воспринимаем как «Эта мадемуазель очень остроумна»
  •       «У этой мадемуазели приятные добродетели» — понимаем как «От этой мадемуазели можно добиться, чего хочешь».
  •       «Снег лица мадемуазели начинает таять» — не что иное как «Мадемуазель начинает стареть».
  •       «Ваша собака вела себя преувеличенно» — не больше и не меньше как «Ваша собака здесь нагадила»

Одним из самых усердных творцов нового салонного языка был Франсуа де Малерб. Он обрабатывал с необычайной  и даже маниакальной тщательностью каждый стих. Введенные им реформы Godeau-a-l-hotel-de-Rambouilletтребовали, чтобы поэты одолевали трудности, искали сочетания отдаленных слов для рифмы, не довольствуясь тем, что приходит в голову по аналогии (как, напр., montagnecampagne). В общем его требования сводились к виртуозной простоте,  пространной ясности и абстрактной точности.

Новым стал и эпистолярный жанр. Превосходное качество практически всех писем и мемуаров французов и француженок XVII века во многом можно объяснить тем, что происходило в салоне маркизы: к искусству письма стали относиться как к настоящему искусству, и в первую очередь благодаря Малербу был создан четкий стандарт достойных формЛюбовные записки выражения чувств. Этот стандарт перетекал во всё иное: манерность поведения, утончённость деталей одежды, породистость собак и лошадей, обстановку помещений и многое, многое другое. В литературе и жизни этот стиль стал известен как “прециозный”, что является прямой калькой с французского “précieux” — что значит “изысканный, куртуазный, драгоценный”. Милые дамы салона мадам де Рамбуйе даже получили в обществе новое название (которым очень гордились). Их стали называть — прециозницы, т.е. драгоценные, изысканные , желанные. Для них становится характерным стремление к реализации собственной личности не только и не столько в любви, сколько в творчестве.

Малерб же был настолько погружён в мастерство речи и оттачивании слова и формы, что даже на смертном одре, когда он уже почти не мог говорить, услышав обращённую к нему речь одного из друзей, он попросил того приблизиться к его устам. Друг приблизился, весь обратившись в слух. Малерб прошептал: “Мой друг! В речи ты использовал слово …. . Знай, ты ошибся, такого слова нет во французском языке”.

Неотъемлемой чертой салона являются забавники. Это люди наполняющие салон идеями концертов и выступлений, планами шутовских празднеств, авторами новых традиций, творцами шуток и розыгрышей. В  Hôtel de Rambouillet этим более всего прославились брат и сестра де Скюдери. В той мере остроумные, в коей и неприглядные на лицо.

13К примеру, однажды графу де Гишу, неумеренно потреблявшему грибы, Мадлен  де Скюдери сказала, что грибы сильно полнят и господину графу следует быть осторожнее, если он не хочет потерять свои формы. Де Гиш только посмеивался. Однако, к вечеру мадам Скюдери уговорила нескольких мужчин сильно напоить графа. Тот действительно упился и в бессознательном состоянии был отправлен почивать в одну из спален. Пока он спал Мадлен приказала своей служанке тихонько утащить камзол графа и быстренько ушить его. Наутро вся салонная “тусовка” пришла присутствовать при пробуждении и одевании графа. Пришедшие в прямом смысле надрывали животики от смеха глядя на совершенно ошарашенное лицо де Гиша, который всё никак не мог втиснуть себя в свой казалось бы обычный камзол.

Фантазией совершенно другого рода было изобретения Мадлен де Скюдери godeau-carte-du-tendre“Карты галантной нежности”, позже ставшей жутко популярной во всей Европе. Согласно этой выдумке, мужчина, дабы проложить дорожку к сердцу выбранной ими дамы, должны были совершить путешествие из страны Новой дружбы в страну Нежной Привязанности по трём возможным маршрутам. Если в характере пилигрима главнейшим является Нежная Склонность, то он устремляется к городу Нежной Привязанности прямо по одноимённой реке. Другое дело если он не решается предать себя Нежной Склонности (понимай,  «безрассудной любви»), тогда у него остаётся лва пути: правый — по горами и долинам страны «Почитания» и левый — по сёлам и деревням страны «Признательности».

Фрагонар Поцелуй2Двигаясь по пути «Почитания» путешественник встретит на ее берегах множество городов, в которых ему нужно будет отдохнуть, потому что путь очень долгий. Первым городом будет Остроумие, потому как надо знать, что путь к сердцам драгоценных ведет через голову. Затем путник проследует мимо сел, расположенных несколько в стороне от реки, а именно: Изящное Стихотворение, Записка и Любовное Письмо,— потому что, как известно, это и есть первые этапы интимного сближения. Продолжая свое движение путешественник сможет посетить вполне серьезные и порядочные города, такие, как Откровенность, Великодушие, Праведность, Щедрость (!), Уважение, Обязательность, Доброта. Обойдя все эти места, путник причалит в порту Нежности-на-Почитании, где его с любовью встретит население города.

Выбрав путь «Признательности» следует посетить посёлки Услужливость, Фрагонар КачелиПокорность, Душенька-Дружочек, Внимательность, Усердие. Затем последует ряд небольших городков, название которых объясняет, почему они маленькие: Большие услуги. Ведь на дела, обозначенные этим словом, способны очень мало мужчин, и в этих городах они почти не бывают; именно из-за недостатка паломников не развились эти городки. Но стойкий путешественник уже недалек от цели; некоторое время он проведет в гостиницах Уступчивости и Постоянства, и после долгого и утомительного пути блеснут перед ним золоченые купола Нежности-на-Признателъкости.

Если путешественник, не зная местности, вместо дороги к Остроумию повернет вправо, то, к великому своему разочарованию, попадет в пустой и холодный город Пренебрежение, и напрасно он будет пытаться выбраться оттуда, отныне он будет натыкаться только на места с дурной славой. Бездомный, напрасно он будет искать отдохновения в гостиницах Неустойчивости, его он не найдет, ибо таково название города. Если же, устав от неприятных дорожных приключений, он захочет развлечься в следующем городе, это ему не удастся, потому что зовется тот город Тепловатость. Зато уж достаточно волнений придется ему испытать, попав к легкомысленным жителям Ветрености. Бежав оттуда, измученный путешественник прямиком прибудет в Забвение с его непроизносимыми улицами, и дух в путешественнике держится одной лишь надеждой, что, по его расчетам, дорога подходит к концу, что Нежностъ-на-Почитании должна быть недалеко. Дорога действительно кончается, но никакого города там нет, а одна лишь недвижная, заросшая и зловонная вода — озеро Равнодушия.Так же худо придется и тому пилигриму, который отклонится от правильного пути влево. Заблудившись, он попадет в Болтливость.Положение его, правда, еще не опасное, в худшем случае его замучают сплетнями. Но дальше — дальше последуют мрачные с дурной репутацией города: Вероломство, Спесь, Клевета, Злость. Преодолев их, он, бездомный, понадеется, что уж в конце-то Нежность-на-Признательностидолжен быть обязательно. Дорога в самом деле кончается, и путник попадает на берег бескрайнего моря, закипающего черной волной. Это море Ненависти, которое вечно сотрясают ураганы и штормы, не пересек его еще ни один корабль — вон, весь берег в обломках…

В дуэте брата и сестры, мадам де Скюдери играла первую скрипку. И своими Мадлен де Скюдеритворениями удивляла даже опытных профессионалов. Написанный ею роман «Артамен, или Великий Кир» считается самым пространным произведением в истории французской литературы — оригинальное издание включало 13095 страниц! Сногсшибательный объём романа (10 томов по 1300 страниц!) в сочетании с относительно высокой скоростью публикации заставил критиков предположить, что книга рождалась «бригадным» методом, однако никакихGeorges_Scudery конкретных подтверждений этой гипотезы не имеется. Знали лишь, что Жорж писал батальные и дуэльные сцены , а Мадлен всё остальное. Для «Артамена», как и для других романов Скюдери, характерно, с одной стороны, сведение исторического повествования к любовным переживаниям героев и их разговорам. С другой, свободное обращение с историческим материалом: действующие лица смешиваются, не взирая на разные эпохи, географические пространства и социальные страты. «Артамен» был призван стать своего рода энциклопедией античности для светского общества (будь то сведения о древнеегипетских нравах, пифагорейской философии или о баснописце Эзопе) и стал ею.

Чистая публика. Любому салону необходимо качественное и количественное публиканаполнение. Публикой, которая часто бывает безинициативна, но податлива на уговоры принять участие в том или ином представлении, выступлении или даже безрассудной выходке.  В салоне Катрин де Рамбуйе в первую и большую очередь это были как представители высшей знати,  так и мелкопоместного дворянства.  За ними следовали банкиры,  состоятельные негоцианты,  а замыкали эту группу бедные, но известные поэты и литераторы.  Объединяло этих людей одно — восхищение хозяйкой салона.  Причем стандартного : «Маркиза,  Вы восхитительно хороши! “ было недостаточно.  Поклонение прекрасной даме в каждом салоне осуществлялось принятыми формами. В салоне Катрин де Рамбуйе  поклонение должно было принимать либо литературную форму (катрены,  рондо,  сонеты и пр.),  либо оригинальную (остроты,  каламбуры,  эпиграммы и т. д.). Особой формой поклонения был эпистолярный жанр (записочки,  послания и пространные письма).

Разнообразили группу публики «штучные персонажи”.  Они выбивались из Жан Шапленобщего числа нестандартностью поведения,  смешными безобидными причудами и, как правило, беззлобным  отношением к подшучиванию на собой. К примеру, по комнатам салона бродил экстравагантный Воклен де Ивето, которого можно было встретить в голубой комнате одетым то пастушком, то богом, сошедшим прямо с Олимпа… А порой – и сатиром. Он славился искренней страстью к мифологии… Или поэта Шаплена, богатого и нечистоплотного, постоянно плюющего в платок, больше похожий на пыльную тряпку. Зато от его напыщенных стихов дамы чувствовали себя на верху блаженства…

Большим другом дома Рамбуйе был герцог Ларошфуко, автор известнейших афоризмов, один из самых влиятельных вельмож французского королевства. НоЛарошфуко могущественный кардинал Ришельё, не без оснований, считал герцога своим заклятым врагом. Таким образом получалось, что в отеле Рамбуйе собиралось общество оппозиционное двору не только по этическим, но и по политическим мотивам. К счастью для французской литературы, салон маркизы сумел пережить тревожные времена.

Последним обязательным моментом салона была лояльная Фронда.  Без этого элемента салон терял свою живость и жизненность.  Фрондеров должно было быть немного и делились они на две части: перевоспитываемые и «дикие».  Первая группа была показательным примером благотворного воздействия музы.

Примером такого благотворного действия салонной атмосферы был бесстрашный воинский офицер граф Шарль де Монтозье (Charles de Sainte-Maure, duc de Montausier). В 20-илетнем возрасте, уже опытным офицером, геройски поучавствовавшим в нескольких сражениях, переступил он порог Hôtel de Rambouillet. Переступил и обмер от несравненной JulieAngennesкрасоты дочери хозяйки Жюли де Анженн.  Дождавшись пока юная (23 года) красавица останется на некоторое время одна, он подошёл к ней и с лапидарной простотой исторг из себе прочувствованный мужской монолог: “Мадемуазель, я старый солдат и не знаю слов любви …”. Продолжить ему не удалось: “Как не знаете? — Жюли с недоумением посмотрела на него». «Не знаете — ну, так учите!” — наставительно сказала она и лёгкой колибри упорхнула к ожидавшей её пёстрой компании. Шарль же казался пригвождённым её словами к чудесному ковру турецкой работы. Его товарищ, граф де Гиш, потрепал его по плечу и сказал: “Добрый мой Шарль, воинскими заслугами здесь не только никого не удивишь, а скорее всех распугаешь. Если ты желаешь взять приступом эту фортецию, — он показал на Жюли, — тебе придётся вести осаду совсем по иным правилам, нежели те, к которым ты привык”.

Немного подумав молодой граф бросился в учение. Сделав выводы из сказанного, он окунул перо в чернила и постарался внести свою лепту в стройный хор голосов, в унисон восхваляющих прекрасную Жюли. Это далось ему не без труда и не без страданий. Кроме стишков и букетов, которые Жюли встречала с бестрепетным спокойствием, ему требовалось еще, как это было принято среди воздыхателей своей красавицы, усердно посещавших особняк Рамбуйе, совершить путешествие по Карте Нежности.

Вся эта изящная галиматья раздражала и возмущала Монтозье. Несколько раз он чувствовал, что вот-вот взорвется. Тогда Шарль сбегал в армию (в 1638 году его назначили бригадным генералом) и там от всей души чертыхался, ругался, ворчал, злился, разносил всех в пух и прах, носился с места на место, рубил сплеча, орал во весь голос чудовищные проклятия, которые поверглCharles_de_Sainte-Maure,_duc_de_Montausierи бы в ужас его прекрасную Жюли. Благодаря всему этому в подобных кампаниях, особенно в Эльзасской, где король поручил ему командование корпусом, Монтозье быстро становился самим собой. Но именно тогда его снова начинал терзать на время забытый образ красавицы. Пресытившись криками и драками, бедный влюбленный принимался мечтать о ее огромных глазах, о дивной атмосфере ее дома… и тут же вспоминал о многочисленных лоботрясах, ежедневно осаждающих этот дом в то время, как он сам исполняет свой солдатский долг.

И тогда он вскакивал в седло, пулей несся в Париж, успевая по пути загнать не одну несчастную лошадь. Снова погружался в пучину элегий, продвигался вперед еще на несколько этапов пресловутой Карты, не особенно надеясь, правда, когда-либо достигнуть желанного берега Нежной Привязанности, куда ему так хотелось пристать. Шарлю приходилось выдерживать насмешки придворных поэтов своей красавицы. Он безропотно терпел сладкие речи, влюбленные взгляды и ужимки собственника, характерные для Венсана Вуатюра, которого он ненавидел от всей души. Ненавидел он и многих других чудаков, наводнявших особняк Рамбуйе, этих «оригинальных людей», общение с которыми, как ему казалось, доставляло маркизе и ее дочери особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Когда Монтозье снова переполняло бешенство, он опять возвращался в армию, творил там чудеса и… потом начиналось все сначала: меланхолия, сожаления, угрызения, тоска, властная необходимость поскорее увидеть «ее» снова, – и он ехал в Париж, чтобы стать там еще более покорным рабом, чем прежде.

И все-таки Монтозье был очень упорным человеком. Если он чего-то хотел, то добивался. Он поклялся, что Жюли никогда не будет принадлежать ни одному мужчине, кроме него самого. Решив поставить для этого на карту все, он придумал гениальный подарок возлюбленной – такой подарок, какой и не снился ни одному идолу: восхитительный альбом, каждая страница которого была посвящена какому-нибудь цветку, а каждый цветок был посвящен несравненной мадемуазель д’Анженн. Что-то около шестидесяти мадригалов, исполненных наилучшим образом.

GuirlandedeJulieЕстественно, осознавая пределы своего поэтического дара и понимая, что ему потребуется помощь, Монтозье сам сочинил шестнадцать стихотворений, а остальные распределил между «собратьями по перу», чтобы добиться совершенства, чтобы было не стыдно предоставить свое творение взгляду «божественной».

Но, разумеется, дело было не только в содержании, форма волновала влюбленного не меньше. Он заказал лучшему каллиграфу того времени, написание текстов на превосходной веленевой бумаге. Роберу доверил живописные изображения цветов. Отдельные листы были переплетены в один том Легасконом. Получился роскошный альбом, выполненный с искусством, которого, с точки зрения знатоков этого дела, никогда больше не удалось достичь.

Изданная таким чудесным образом «Гирлянда Жюли» была передана красавицеде Анженн через ее верную камеристку: та положила альбом хозяйке в постель, на одеяло, в день ее именин. Проснувшись, Жюли обнаружила этот выдающийся и блистающий роскошью дар. Он должен был открыть ей наконец, как велика и упорна страсть, на которую она вдохновила Монтозье. На страницах альбома, переплетенного в красный сафьян, Жюли нашла все цветочные аллегории, призванные доказать, что она – единственная женщина в мире, достойная того, чтобы выдержать сравнение с богиней.

Можно было надеться, что, увидев подобный шедевр, Жюли растрогается, прольет слезу, что ее сердце смягчится. В результате она наконец протянет щедрому дарителю руку, трепещущую, как и ее наконец взволновавшееся сердце. Но, увы, ничего такого не случилось! Конечно, Жюли выразила признательность, конечно, она похвалила альбом за его красоту, отметила изящество стихотворных аллегорий и изысканность переплета, но в общем приняла драгоценный подарок как нечто вполне естественное. Либо ты богиня, – следовательно, жертвы тебе положены, либо нет. Вовсе не следует немедленно падать в объятия верного поклонника, как бы исключительно хорош ни был подарок. Фи! Это получилось бы так пошло, так вульгарно!..

Бедняге Монтозье пришлось терпеть еще долгих четыре года, прежде чем он смог увидеть на горизонте берега Страны Нежной Привязанности…

Так происходило перевоспитание фрондёров. Однако были и такие, которые перевоспитанию не поддавались — «дикие» фрондеры были не перевоспитуемы.  Но и им находилось достойное место в компании подданных мадам де Рамбуйе — они служили объектами для шуток, колкостей и эпиграмм. Причём своё место они знали очень хорошо, да и “дикими” их называли просто из желания поддразнить. Вся “дикость” в момент слетала с них при малейшей угрозе быть исторгнутыми из салона. Их иголки втягивались в тело и с улыбками авгуров они принимали словесные тумаки от Аяксов и Ахиллов поэтических ристалищ.

Скаррон1Пожалуй, самым известным из “диких” был поэт и драматург  Скаррон. Имея хорошую карьеру, в 28 лет жизнерадостный, любящий повеселиться молодой аббат заболел ревматизмом и превратился в разбитого параличом калеку. Это несчастье и малая подвижность привели к тому что он усиленно занялся литературной работой и проявлял в своих сочинениях редкое остроумие. Не имея почти никаких средств к существованию, он должен был прибегать к покровительству меценатов, посвящая им свои произведения, добиваясь денежных пособий, пенсий и т. п.

Как литературный деятель Скаррон выступал противником всего неестественного, приподнятого или приторного, того что так культивировалось в салоне маркизы. Одним из самых популярных его сочинений был «Вергилий наизнанкКомику» (Virgile travesti) (1648—53) — местами очень остроумная, местами грубоватая пародия на Энеиду, обошедшая всю Европу и вызвавшая подражания (напр. в Австрии — шуточную поэму Блумауэра, у славян — перелицованные «Энеиды» Николая Осипова; Ивана Котляревского на украинском и Викентия Ровинского на белорусском языке).

В лучшем сочинении Скаррона — «Комическом романе» (Roman comique) (1649—57) — определенно сказывается его отрицательное отношение к тому искусственному жанру, который культивировали прециозники салона мадам де Рамбуйе. Томным вздыхателям, селадонам и благородным, чувствительным рыцарям, которые тогда приводили в восторг читающую публику и считались наилучшими героями, противопоставлены здесь грубоватые, невоспитанные, иногда циничные, но зато выхваченные из окружающей действительности люди, говорящие простым языком, любящие все ясное, определенное, реальное, тесно связанные с тою средою и тем краем, где они родились и живут.

Таким был салон мадам де Рамбуйе и таковы были его завсегдатаи.

В России слово “салон” появилось вместе с бежавшими от ужасов революции французами, а до того в ходу был русский термин “званный ужин”. В отличии от раскрепощённой Франции в русском “салоне” ходили семействами в гости к семействам. Посещение этих вечеров одинокими мужчинами было нормой, а вот одинокими женщинами (за исключением случаев вдовства) не приветствовалось. Вот что пишет о русских салонах свидетель того времени Ф.Ф.Вигель : «В гостиных лучшего общества также царствовала величайшая пристойность: ни слишком повысить голоса, ни без пощады злословить там не было позволено. Такие вечера ужинне могли быть чрезвычайно веселы, и на них иному не раз приходилось украдкою зевнуть; но в них искали не столько удовольствия, сколько чести быть принятым. Самим женщинам некоторая принужденность в манерах давала более правильности в поступках, а они в обществе всегда служат примером для мужчин»

Во Франции нравы были проще: женщины могли как сами организовывать салоны,  так и самостоятельно посещать их — наличие или отсутствие мужа ни  к чему особому не обязывало. Поэтому с появлением француженок русский салон несколько изменился.  С одной стороны, в нём по прежнему приглашали “в семью”, но там уже могли появляться и замужние дамы без своих мужей. С другой стороны,  замужние дамы начали приглашать к себе на вечер,  хотя русские (особенно первое время)  приходили на званный ужин (так традиционно продолжали зваться салоны) семьями. Русские салоны стали живее, веселее и проще. Изменения коснулись даже самих ужинов. Ещё раз процитирую Ф.Ф. Вигеля: «Перемены стали происходить и природе самих ужинов. Если раньше на званных вечерах, как правило, на стол подавались русские блюда, то с приходом французов стало меняться и содержимое. Заморские вина подавались за столом, но в небольшом еще количестве и для отборных лишь гостей, а наливки, мед и квас обременяли еще сии столы. Французские блюда почитались как бы необходимым церемониалом званых обедов, а русские кушанья, пироги, студни, ботвиньи, оставались привычною, любимою пищей».

Так, потихоньку, шаг за шагом русский салон двигался в сторону открытости, свежести и вольнодумства…

Продолжение следует


PS: отдельное спасибо Джульетте Бенцони за статью «Шарль де Сент-Мор, герцог де Монтозье» из сборника «Исповедь рогоносца»

Реклама