Гетеры и музы 19-го века

Вступительные статьи:

Основные статьи:

Кокетка

Кокетка — девица, которая предлагает себя

без всякого намерения отдаться;

недотрога — девица, которая не перестает

отказывать вам в том,

чего вы и не намерены у нее просить.

Робер Мерль

кокеФранцузское “coque” — значит “оболочка”, “скорлупа” и производное от него “coquette” означает означает “придавать определённый вид, форму”. Как правило, это слово распространялось на молоденьких девушек, желающих показать себя скромными и добродетельными дочерьми или жёнами, дабы соответствовать  неписанным нормам общественной морали второй половины 18-го века (когда, собственно и появилось это слово). Нормы предписывали скромность вкупе с благопристойностью и девицы изо всех сил старались не дразнить дам пожилого возраста, которые везде и всегда являются церберами устоев нравственности. Но при встречах с молодыми людьми “coque” трескалась и наружу выглядывали быстрые, многозначительные взгляды, девчачьи “хи-хи-хи” и “ха-ха-ха”, неожиданные вопросы и многозначные жесты кистей рук и веера.

Маленькая княгиня, как старая полковая лошадь,

услыхав звук трубы,

бессознательно и забывая свое положение,

готовилась к привычному галопу кокетства,

без всякой задней мысли или борьбы,

а с наивным, легкомысленным весельем.

Л.Толстой Война и мир

В начале 19-го века термин “кокетка” получил своё продолжение — появилиськарне “записные кокетки”. В те чудесные времена существовал такой непременный бальный аксессуар — крошечная записная книжка («carnet de bal»), в просторечии — «карне», в которую дамы и барышни записывали, кто и на какой танец их пригласил, чтоб не запутаться. Особую популярность карне получили в начале 19 века, с приходом менее формальных парных танцев.

Считалось неприличным танцевать много танцев с одним партнером, обычно , если Карте1это не жених- не больше 3-4-х танцев. Карне содержало последовательность танцев, для каждого танца можно было записать имя партнера, который вас пригласил, иначе можно было легко запутаться. Карне со временем принимало разные формы. Сначала его изготавливали из ценных материалов, используя серебро, слоновую кость и жемчуг. Позже это были блокноты с количеством листов, равным числу танцев, а еще позже — просто карточка, листок картона. Тех дам, в чьей записной книжечке оказывалось больше всего записей, то есть самых обольстительных, пользовавшихся наибольшим успехом, и называли исключительно почётным среди дам и девиц термином (мужикам этого не понять!) “записные кокетки”.


Салон Софьи Пономарёвой

Всегда прелестна, весела,

Шутя кладет на сердце узы.

Как грация она мила

И образованна, как музы.

А. Е. Измайлов

Одной из наиболее известных кокеток, яркой и короткой вспышкой озарившей pozdnyak-ponomareva_1свинцовое небо имперского Санкт-Петербурга начала 19-го века, была Софья Позняк (по мужу Пономарёва). Умница, обаятельная, шаловливая как ребенок, она сама создавала общество своего салона. У нее не было ни знаменитого отца, имя     которого освещало бы салон (как у Карамзиных), ни богатства, ни происхождения — но ее непреодолимо тянуло к людям, одаренным литературным талантом. К 1821 году в доме Пономарёвых (Фурштадская улица вблизи Таврического сада) сложился литературный салон,  утвердивший себя названием «Сословие друзей просвещения». Следует заметить, что это был первый в Санкт-Петербурге (почти такой как в Париже!!) именно литературный салон. Журнал “Благонамеренный” писал по этому поводу:

«В Петербурге с нынешней зимы завелись в некоторых домах литературные собрания. В положенный день на неделе сходятся там пять — десять человек известных литераторов и молодых людей, желающих только сделаться известными, пьют чай, разговаривают о материях, словесности, наук и художеств касающихся, сообщают друг другу свои замечания, наблюдения, открытия, обсуживают вместе и общими силами важные предметы, сходятся и расходятся, чтобы завтра продолжить начатое.. Польза таких собраний очевидна и желательно, чтоб они более входили в обыкновение..»

И они вошли в обыкновение. Скромный салон Софии Пономаревой на Фурштадской улице в Северной Пальмире дал начало новой традиции русской дворянской культуры первой половины девятнадцатого века — литературным гостиным, в которых собирался, казалось, весь цвет ума и духа, и столиц и провинций, и в которых неизменно царила – Женщина-Муза. Это было ново, необычно, это утверждало высокий, волнующий романтический культ Прекрасной Дамы, которая, может быть, впервые выглянула из своего « боярского терема», чтобы явить миру, и тоже – впервые — горение души, сердечные помыслы, искренние чувства, страдания, надежды.

А что сама Пономарёва? «Эта молоденькая, плотненькая дама, — писал один из современников, — небольшого росточку. Обладала необыкновенным искусством нравиться. Где она получила свое образование – не знаю, но воспитание ее было самое блистательное: бойко говорила она на четырех европейских языках и владела превосходно русским, что было тогда редкостью; иностранная литература и наша домашняя были ей вполне знакомы. Она умела завлечь в свою гостиную всех тогдашних литераторов, декламировала перед ними их стихотворения,  восхищала своей игрой на фортепьянах и приятным пением».

«Эта была та самая, — писал молодой ещё Иван Панаев, —  со множеством странностей, проказ и причуд, но — очаровательная София Пономарева, которую так трепетно воспевал старик Измайлов. В ней с добротою сердца и веселым характером неизменно соединялась бездна самого милого, природного кокетства, перемешанного с каким-то, ей только свойственным, детским проказничеством..

“В Софии Поздняк, — писала Светлана Макаренко, — действительно было что то от ребенка и от мадонны одновременно : огромные влажные глаза, смотревшие на мир с обворожительною непосредственностью и лукавством истинного ребенка, непринужденность и грация порывов и восхищающая всех жажда жизни. Восхищающая настолько, что влюбился в нее, замужнюю уже даму, супругу солидного чиновника, известный поэт и баснописец совсем «осеннего» уже возраста — А. Е. Измайлов. Влюбился безнадежно, отчаянно, всячески скрывал свое чувство, бежал от него, маскировал отеческою привязанностью, желанием помочь и научить, но не мог обмануть ни самого себя, ни особо проницательных друзей, ни даже мужа «обворожительной Минервы – Софии», господина

Измайлов Андрей Ефимович

Измайлов Андрей Ефимович

Пономарева”.

Среди её гостей также были Иван Крылов, Николай Гнедич, Николай Греч и многие другие. Гости Пономарёвой принадлежали к разным, иногда даже враждебным друг другу литературным группировкам. Например, Андрей Ефимович Измайлов (кстати, баснописец №2 в российской табели литературных рангов) и литераторы из его “Благонамеренного” были оппонентами таких авторов, как Баратынский и Дельвиг. С пушкинскими товарищами по Лицею Пономарёва познакомилась, посещая там своего брата Ивана Позняка. Первые завели было формальное «дружеское литературное общество», под председательством Софьи и писали стихи на «заданные» слова; вторые упражнялись в пародиях и эпиграммах на своих противников. Главной темой произведений, вышедших из общества «Сословие друзей просвещения», была сама Софья Пономарёва: ее красоту, остроумие и веселый нрав одинаково воспевали обе партии.

Софья Дмитриевна принимала в своём салоне только мужчин и активно кокетничала с ними, изображая «детское проказничество», однако никогда не заходя в этом до «банальной связи». В салоне сложился «культ Софии»,

Сомов Орест Михайлович

Сомов Орест Михайлович

напоминающий средневековые «дворы любви» и «служения Даме». В «Сословии друзей просвещения» существовал особый ритуал инициации, пародировавший масонские ритуалы. В большом ходу были и шутливые прозвища. Большое число стихотворений посвятили Пономарёвой долго и серьёзно влюблённые в неё Баратынский, Дельвиг и Сомов.

«Люблю тебя на тысячу ладов,

Тебе одной я лиру посвящаю,

Тебя одну я в песнях призываю,

Везде во всем ищу твоих следов”

Орест Сомов

При первом же появлении Баратынского в доме Пономарёвой она демонстрирует особое внимание к нему, и вскоре поэт записывает  ей в альбом игривые строки:

Евгений Баратынский

Евгений Баратынский

О своенравная София!
От всей души я Вас люблю,
хотя и реже, чем другие,
и неискусней Вас хвалю.

Когда б Вы менее прекрасной
Случайно слыли у молвы,
Когда бы прелестью опасной
Не столь опасны были Вы…

Когда б еще сей голос нежный
И томный пламень сих очей
Любовью менее мятежной
Могли грозить душе моей…

Предаться нежному участью
Мне тайный голос не велит.
И удивление – на счастье
От чар любви меня хранит.

Значительная часть светских мадригалов, эпиграмм, шарад, акростихов, экспромтов и тому подобной продукции, сочинявшейся в салоне, печаталась в журнале Измайлова. Состав этих публикаций определяла сама Пономарёва («господин Попечитель» общества). Писала и она сама, подписываясь —  «Мотыльков» или “Попечитель мотыльков”, ибо «Мотылёк» было одним из её прозвищ.

О ее салоне дошло много воспоминаний, но главное — дошёл альбом, который заполняли посетители салона Софьи Дмитриевны.  Это редчайший культурный феномен — в письменной     традиции оказалась закреплена жизнь салона Софьи Дмитриевны. Она могла бы им гордиться, ибо к 1823 году в нём скопилось более двухсот автографов всех тех, кто составлял славу поэтического небосклона того времени. Недоставало в нем только автографа В. А. Жуковского, но тот был так недоступен, так занят своею придворною службою, своими переводами, балладами, путешествиями …

Альбомы в жизни русского общества начала XIX в. занимали довольно большое место — к ним относились неравнодушно и иногда на них даже сердились. В XIX веке, собственно, и сложилась форма девичьих альбомов с загнутыми уголками-секретами, где скрывалась надпись: «Кто прочтет секрет без спроса, тот останется без носа»; с надписями на последней странице: «Кто любит более тебя, пусть пишет далее меня» и т.д. Удивительно — форма почти без изменений прошла через столетия и почти что достигла нашего времени.

Софья Дмитриевна умерла очень молодой. Быстро и скоропостижно, но её очарование оставалось ещё настолько сильным, что друзья её целых три года после ее кончины собирались, предводительствуемые Измайловым, в том же салоне с уютным камельком. Где посвящали образу хозяйки канцоны, экспромты, речи, эпитафии и сонеты. Все эти произведения записывались и остались в альбомах ушедшей в Небеса «мудрой шалуньи Софии», как некое душевное утешение, благословение, как признательная память сердец. Тех сердец, что были очарованы изящным полетом «легкокрылого мотылька, играющего жизнью, как младенец игрушкою, и скоро ее разбившей», по словам потрясенного Дельвига. Да, несравненная София Дмитриевна всегда играла лишь своею собственною жизнью. Жизни же других она – согревала. Трепетом крохотных мотыльковых крыльев. Оказывается, они, легковесные крылышки, прозрачные, прохладные, могли быть и ощутимыми и горячими, как пламя костра или зажженной с двух концов свечи. И неважно, что она столь быстро догорела…


Женщина, у которой один любовник,

считает, что она совсем не кокетка;

женщина, у которой несколько любовников,

— что она всего лишь кокетка.

Жан де Лабрюйер

Родившись в 18-м веке, в веке 19-ом термин “кокетка” пережил своё второе рождение. Как правило, женщины-музы весьма революционны в отношении предметов своей одежды и внешности. Новое прочтение себя и желание лицезреть собственную красоту ещё с одного ракурса, всегда провоцировало и провоцирует их на постоянные эксперименты в одежде, макияже и украшениях. Так произошло когда-то и с верхней отрезной частью лифа у платья, названной “coquette”. Когда она появилась, то произвела неизгладимое впечатление на окружающих женщин. Появление «кокетки»  как детали одежды — это революция в мире тогдашней моды.  Это демарш и вызов. Вызов роскошеству моды «открытых плеч»,  идущей рука об руку с драгоценными ожерельями,  украшающими открытую грудь.  Причина этого демарша проста: кокетки никогда не были против ни открытых плеч,  ни драгоценных бус и ожерелий.  У них просто не было ни того, ни другого. Кокетки — это мещаночки,  либо небогатые дворянки,  которые тоже хотели блистать а свете,  но  по бедности,  не могли украсить себя роскошеством блистающих кристаллов.5

И тогда кокетки сделали ход конем: не имея возможности достойно продемонстрировать свое декольте,  они закрыли его «кокеткой». Сделали из “минуса” —  «плюс»,  введя моду на элегантную скромность.  Будучи закрыты по ворот,  кокетки как бы говорили: «да,  мы не можем похвастать наличием бриллиантов,  но в этой скромной,  но элегантной одежде мы выглядим еще роскошнее и красивее». Ну, с роскошностью-то они, конечно же, приврали, но что касается красоты — тут их слова были полностью оправданы. Дерзкие экспериментаторши-кокетки действительно были красивее, элегантнее и обворожительнее своих облечённых в драгоценности соперниц. Музы-кокетки, столь выгодно изменившие свою внешность, просто таяли от завистливых взглядов, поджатых губ и фраз типа “Какой ужас!” из уст опоздавших к модному соревнованию аристократок. Они плыли по улицам и застенчиво улыбались своей красоте. Им было приятно и даже немножечко неловко от производимого ими эффекта. По этой детали одежды, немного застенчивой улыбке, жеманным манерам их снова нарекут почетным званием — “кокетка”.


PS: Особая признательность Светлане Макаренко за статью «Легкокрылый мотылёк или жизнь на страницах дамского альбома»

 

Реклама