Гетеры и музы 19-го века

Вступительные статьи:

Основные статьи:

Кокотка

«Кокотка становится честной женщиной,

когда с ней обходятся как с честной женщиной.

Честная женщина очень редко станет честной женщиной,

когда с ней обходятся как с кокоткой”.

В.О. Ключевский

После эпохи Наполеоновских войн и пребывания русских войск во Франции (один только Русский оккупационный корпус, в составе 36 тысяч солдат и офицеров, три года находился на территории Франции) в русско-французско-язычный лексикон кокеткапрочно вошло слово “кокотка”. “Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке” (1907), трактует это слово как “женщина, торгующая своими ласками”. За столетие взгляд на это слово поменялся и теперь, в начале XXI века оно определяется следующим образом: “Кокотка — от фр. “cocotte” — курочка; в буржуазно-дворянской семье — женщина лёгкого поведения, находящаяся на содержании своего поклонника”. В современном русском языке вокруг этого слова сложилась аура чего-то несерьёзного, фривольного, даже  в некоторой мере инфантильного, ибо что можно ожидать от “курочки”. Но это чисто российское восприятие, совсем не совпадающее с восприятием слова «курочка»  во французском языке.  Курочка,  как известно,  является супружницей петуха,  а он,  в свою очередь — национальным символом Франции.  И там галльский петушок воспринимается как символ свободы и независимости. В этом смысле французская «курочка» принципиально отличается от русской «наседки».  Курочка (таково нежное обращение старших к младшим во Франции) —  это фривольно,  живо, весело. Это нарушение традиций показной скромности и целомудрия, живой протест на возведённую в ранг незыблемой величины кротость и безыскусную пристойность.  Известная модельер 20 века Коко Шанель, ничуть не смущалась несерьёзности своего имени-псевдонима. Так что  “кокотка” — это отнюдь не бестолковая,  суетливая пеструшка,  а весёлая и жизнерадостная ипостась муз. Лёгкая, игривая и недоступная к закабалению. Если приблизить слово «кокотка»  к реалиям русского языка,  то более уместно было бы переводить его как «голубка».  В русском языке голубка» это нежно,  уважительно и лишено вульгарных интимных намеков.  Единственное отличие от французской «кокотки» это отсутствие веселости.

Особенно рельефно кокотка смотрелась на фоне негласных правил приличия, которые предполагали, что приличная девушка 19-го века не могла (краткий список):

  • гулять одна,
  • ездить в открытом экипаже,
  • в закрытом, если на козлах был был кучер с красивым или молодым лицом,
  • много смеяться, много говорить, много плакать, много молчать, много есть, много петь, громко говорить, часто улыбаться, быстро ходить, громко сморкаться;
  • кричать на прислугу, драть за уши своих маленьких братьев и сестер, грубить маменьке, высовываться на половину из окна при виде проходящего мимо офицера, икать, неожиданно уходить из комнаты без какого-либо благовидного предлога;
  • упоминать в разговоре про черта, акушерок, любовников, бородавки, кислую капусту, грибы, редьку, колбасу, хвост, нижнее белье, желудочно-кишечные заболевания, свиней, пиво, лысины, новорожденных детей и бандажи;
  • смех должен быть не громкий, но рассыпчатый. При плаче можно уронить не более трех-четырех слезинок и наблюдать, чтобы не испортить цвет лица;
  • разговор светской красавицы должен был вестись только на французском языке. Надо говорить так быстро и часто, чтобы издали казалось – горох сыплется. Если даже приходится говорить по-русски, то соблюдая французскую специфику, она должна не выговаривать звуков «р» и «л».
  • и т.д.

С учётом этого множественного списка всяческих “Нельзя!”, изложенного в модном

Крамской

Крамской «Незнакомка»

журнале середины 19-го века, весёлость и жизнерадостность, свысока плюющей на эти условности, кокотки была весьма востребована в мужском обществе.

В русском языке смешались два слова имеющих французское происхождение «кокотка»  и «кокетка». Невнимательная к деталям и не слишком разборчивая досужая молва поровняла их, что совсем не соответствует действительности. Кокотка и кокетка разные термины, достаточно сильно разнесенные во времени. Кокетка — предшественница кокотки. Кокетка, под воздействием строгих норм поведения для молоденьких дам и девушек, только прорисовывает свою весёлую и живую природу, а кокотка, в некотором роде даже бравируя своим поведением, её демонстрирует. Кокетка застенчива, смешлива и загадочна. Кокотка — весела, заразительна и открыта.

Относительно того, что кокотки жили на содержании своих обожателей …. . Да, так оно и было, но зная об этом, учтите, что в то время молодая дама (не говоря уж о девушке) не могла жить одна. Она обязательно должна была жить под чьей-то опекой, как правило, отца или мужа. Но одно дело жить на содержании мужчины и совсем другое высасывать из него деньги, наряды и украшения. Кокотка, по своему происхождению — муза, а муза не в состоянии у кого-либо что-либо выпрашивать. Они лишь нисходят до того, чтобы взять нечто, настоятельно предлагаемое им восхищенным поклонником. Как все богини, они не могут отказать восторженному поклонению, жертвенным пламенем горящим в мужских глазах.

Причём, обратите внимание, они не были не благодарными. В ответ своим восторженным поклонникам они дарили им возможность парения над землёй. Под воздействием их улыбки, мимолётного прикосновения руки, вопросительного взгляда прекрасных глаз мужчина получал ощущение лёгкости и полёта. Тягостность, суетность и докука покидали его, необъяснимым образом сменяясь на восторженность, юношескую игривость и ощущение, что впереди всё будет только замечательно!

Сонечка Карамзина

В качестве примера природной  кокотки, музы веселья,  грации и душевной щедрости, мы хотели бы рассказать о Софье Карамзиной, дочери  известнейшего российского литератора Николая Карамзина. Дабы не вводить читателя во искушение недоуменного гневного порицания: «да какое отношение имеет светлое и веселое создание по имени Софья Карамзина к этому вульгарному и непристойному  слову «кокотка?» — сразу оговорим,  что кокоткой Софью Николаевну не называл никто и никогда.  Более того, если бы она услышала,  что кто-то называет ее таким именем —  он был бы бит по небритым ланитам и изгнан из ее дома сразу и навсегда.

Почему же я всё же называю её этим словом?  Причина проста —  ко времени которое мы описываем (это вторая четверть 19-го века)  слово «кокотка»  имело в русском обществе уже тот смысл,  который хорошо знаком нам.  «Кокотка»  — женщина легкого поведения, не безвоздмездно дарящая ласки своим содержателям и обожателям». Естественно, что такие слова ни в коей мере не могут относится к чистому,  светлому и веселому образу Софьи Николаевне.  Называя ее кокоткой я вкладываю в это слово не сегодняшний его смысл,  а изначальный. Тот,  что родился в конце 18-го века во Франции.  «Кокотка — веселая, общительная женщина,  ставящая свою веселость и открытость выше ханжеской общественной морали своего времени».  В некотором роде мадемуазель Карамзина это воскресший образец изначальной чистоты этого слова,  не имеющий никакого отношения к особам женского пола опошлившим его изначальную чистоту.

После этого обязательного вступления,  позвольте приступить к рассказу о древнеегипетской богине Бастет,  волею судеб спустившуюся на серый гранит Петербурских набережн в образе  Софьи Николаевны Карамзиной. Дом 1. Софья КарамзинаКарамзиных,  где она играла  роль главного организатора или как говорили в те времена — главного закопёрщика,  выделялся среди иных петербургских салонов. Были салоны — храмы; храмы красоты и талантов его хозяйки (как у Голицыной и З. Волконской). Были политические кружки, с целью влиять на общественное мнение в пользу государева двора (салон графини Нессельроде) и, наоборот, стоящий в оппозиции к нему (салон великой княгини Елены Павловны).  Но салон Карамзиных был среди петербургских салонов совершенно особенный. Как его называли в обществе «то муз приют семейный». Не в том смысле, что его хозяйка (точнее, хозяйки) были художественно одарены, а в том смысле, что нигде литераторы, художники, скульпторы,

Екатерина Андреевна Карамзина

Екатерина Андреевна Карамзина

архитекторы (но особенно все-таки литераторы) не чувствовали себя так по-домашнему уютно и непринужденно. Гостей здесь ждали ежевечерне. В красной гостиной с простыми соломенными креслами царили самовар и… русский язык! Это была единственная гостиная в Санкт-Петербурге, где в то время предпочитали родную речь и никогда серьёзно (то есть на деньги и на большие деньги) не играли в карты. Поэты в скромных сюртуках и заехавшие мимоездом, одетые по бальному, первые красавицы, дипломаты и провинциальные родственники, – все находили для себя интерес и душевное отдохновение в салоне, который вели жена (а потом вдова) историка Карамзина Екатерина Андреевна и ее дочери Софья и Екатерина. В салонах того времени преимущественно изъяснялись на французском, а в этом «семейном приюте муз» подчеркивали гордость за свою страну не только говорением на русском языке, но даже тем, что здесь было принято разливать чай из самовара. Эта обязанность была возложена на старшую дочь Карамзиных – Софи, которая даже получила прозвище «Самовар-паша».

Несколько ярких страниц в своих воспоминаниях салону Карамзиных посвятила

Анна Тютчева

Анна Тютчева

Анна Тютчева: «Серьезный и радушный прием Екатерины Андреевны, создавал ту атмосферу доброжелательства и гостеприимства, которой мы все дышали в большой красной гостиной. Но умной, вдохновенной руководительницей и душой этого гостеприимного салона была несомненно София Николаевна, дочь Карамзина от его первого брака. Перед началом вечера Софи, как опытный генерал на поле сражения и как ученый стратег, располагала большие красные кресла, а между ними легкие соломенные стулья, создавая уютные группы для собеседников; она умела устроить так, что каждый из гостей совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом или соседкой, которые лучше всего к ним подходили. У ней в этом отношении был совершенно организаторский гений. Я как сейчас вижу, как она, подобно усердной пчелке, порхает от одной группы гостей к другой, соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот, отмечая хорошенький туалет, организуя партию в карты для стариков, jeux d’esprit для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь одинокой мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку, одним словом доводя умение обходиться в обществе до степени искусства и почти добродетели».

SollogubПосле смерти Карамзина в 1826 году Екатерина Андреевна сохранила свой салон, расширила и укрепила светские и придворные связи, хотя не любила великосветской суеты – и все ради детей: приемной Софи, своей Катрин и ещё двух сыновей. «Самой остроумной и ученой гостиной в Петербурге была, разумеется, гостиная госпожи Карамзиной, вдовы известного историка, —писал В. А. Соллогуб, — здесь царствовал элемент чисто литературный, хотя и бывало также много людей светских. Все, что было известного и талантливого в столице, каждый вечер собиралось у Карамзиных; приемы отличались самой радушной простотой; дамы приезжали в самых простых платьях, на мужчинах фраки были цветные, и то потому, что тогда другой одежды не носили».

Софи — главная егоза и зачинатель всяческих весёлостей карамзинского салона. Такой она была и в салоне и за его пределами. Софья Николаевна увлекалась верховой ездой и прогулками, чаще всего в сопровождении знакомых гвардейских офицеров, которые знали Карамзину как отличную наездницу. Ей ничего не стоило, например, остановить на всем скаку лошадь и закричать своим спутникам: «Смотрите, этот пейзаж, совсем как в романе ***».

Циник Лермонтов, чуткий и впечатлительный, так часто чувствовавший себя 5. Лермонтовотчужденно в светском обществе, был очарован душевной ясностью, непосредственностью и доброжелательством Софьи Николаевны. Будучи едва ли не самым известным из молодых российских поэтов конца 30-х годов, он записал ей в дневник:

“ Люблю я больше год от году, желаньям мирным дав простор,

Поутру ясную погоду, под вечер тихий разговор,

Люблю я парадоксы Ваши и ха-ха-ха и хи-хи-хи,

Смирновой штучку; фарсу Саши и Ишки Мятлева стихи…”

Лермонтов, часто приезжая в столицу, становится верным другом семейства Карамзиных, и особенно Софьи Николаевны, которая была старше его на двенадцать лет. По тогдашним понятиям, женщина 34—35 лет считалась немолодой, достигшей «бальзаковского возраста», хотя многие из светских женщин именно в этом возрасте находились в расцвете физических и духовных сил. Именно так чувствовала себя Софья Николаевна. Как будто оправдываясь в чем-то, она писала 1 августа 1839 г. сестре: «Мне нужно было бы копаться в Lejzerovich13самых сокровенных уголках души, чтобы найти там причины для недовольства своей судьбой, — и даже тогда я могла бы противопоставить этому чувству неизменно хорошее здоровье, душевную ясность, совершенно не зависящую от моей воли, и вытекающие отсюда тысячи радостей, которые мне доставляет каждый день; я просыпаюсь всегда веселой, засыпаю всегда спокойной и довольной жизнью, — да и как же может быть иначе? Мое сердце переполнено живыми, счастливыми и истинными чувствами, потому что все они сосредоточены на моей семье, которая отвечает мне тем же”.

Даже Ф. Ф. Вигель, известный своей злоречивостью, писал ей в письмах следующее: «Не иначе как Вы владеете неким притягательным талисманом; из всех знакомых мне женщин вас любят больше всех — а между тем вы многих обижали, одних по необдуманности, других по небрежности»

В 40-е годы салон Карамзиных занял первое место среди русских литературных 6. Иван Панаевсалонов. Молодой тогда И.И. Панаев не без иронии пишет: «Чтобы получить литературную известность в великосветском кругу, необходимо было попасть в салон г-жи Карамзиной – вдовы историографа. Там выдавались дипломы на литературные таланты. Это был уже настоящий великосветский литературный салон с строгим выбором, и Рекамье этого салона была Софья Николаевна Карамзина, к которой все известные наши поэты считали долгом писать послания».

Софи Карамзина скончалась на пороге новой эпохи, в 1856 году, 54-х лет от роду. Но и на смертном одре она сохранила и детскость и светскость, повторяя в бреду, что «смерти нет, смерть одно ведь жеманство» (из письма Ф.И. Тютчева).


Заразительность  облика Софи Карамзиной,  а также немногих иных питерских и московских кокоток породила массу подражательниц, которые очень быстро и скоро исказили образ музы-кокотки.  В отличии от них, открыто, широко и безвозмездно дарящих своё искромётное веселье, живость и добродушную открытость — подражательницы превратили его в способ обогащения. И так как подражательниц всегда больше , чем оригинальных моделей, с течением времени, слово “кокотка”, утратило свой изначальный смысл и превратился в свою противоположность. Кокотка стала сродни лореткам, весёлым девицам из Парижских окраин района Notre Damm de Larette.  Именно они придали справедливости словам тех, кто писал и пишет поныне, что “Кокотка  — это всего лишь  женщина,  торгующая своими ласками и живущая на содержании у мужчин».

Реклама