Гетеры и музы 19-го века

Вступительные статьи:

Основные статьи:

Синий чулок

Музы бывают разными.  Не составляют они исключения и в такой специфической женской категории как «синий чулок». В литературе есть несколько версий происхождения названия. По одной из них, выражение «синий чулок» впервые

Леди Элизабет Монтегю - одна из первых

Леди Элизабет Монтегю — одна из первых «синих чулков»

появилось в 1756 г. в письме Элизабет Монтэгю и связано с «чудачествами» м-ра Стиллингфлита – ученого-ботаника, переводчика, издателя и малозаметного поэта XVIII века. По одной ему понятной причине (возможно связанных со здоровьем и желанием держать ноги в тепле) он полностью игнорировал общественные вкусы и появлялся в дамских салонах в синих шерстяных чулках, вместо положенных белых шёлковых. А так как он был незаменимым собеседником, то дамы прощали ему эту маленькую причуду. А когда он отсутствовал, то собравшиеся обычно говорили: “Видимо вечер сегодня будет скучным. Как нам обойтись  без синих чулок?”

Бенджамен Стиллингфлит, был действительным, как сейчас говорят, “ботаником” по своей природе: весел, крайне общителен, не агрессивен и всем разговорам о политике предпочитал разговоры о книгах и о науке. Это выработало определённый вкусы и предпочтения в тех сообществах, куда его приглашали. С его приходом как-то сами собой заканчивались карточные игры (неотъемлемый атрибут каждого европейского салона) и разговоры

Здуард Боскавен, адмирал. Создатель термина

Здуард Боскавен, адмирал. Создатель термина «Общество синих чулков»

выстраивались вокруг новых книжных экзерсисов, научный открытий и новых форм восхищения неизменной женской красотой.

Адмирал Эдуард Боскавен (1711– 1761), известный как «Неустрашимый старина» или «Кривошеий Дик», был мужем одной из наиболее восторженных участниц кружка. Классический морской волк, десятилетия проведший в сложностях и опасностях мореплавания, он неоднократно высмеивал интеллектуальные занятия своей жены и её подруг. Считал их обычной женской говорильней и насмешливо называл заседания кружка встречами «Общества синих чулок». Именно с его лёгкой руки это название и прижилось в обществе. Как это и положено новому названию, не закреплённому в словарях и тезауросах,  каждый понимал его в меру собственной испорченности. И спектр понимания здесь распространялся от “сборища уродиц, которым не о чем больше поговорить как о книжках” до более лояльного — “кружок интеллектуалок, способных иногда сказать что-то не столько умное, сколько оригинальное”. Об одной из таких интеллетуалок, всю жизнь проведшую с книгой, пером и человеческими страданиями мы и расскажем ниже.

Анна Александровна

Турчанинова

Аня Турчанинова никогда не чувствовала себя особенной, но ей пришлось поверить в это , потому что именно такою “особенною” почитали её окружающие. Пяти годов от роду сама собой научилась она читать и писать, к семи знала арифметику и основы геометрии. К девяти взялась за  основы физики, риторики, поэтики и философии. Ни мать ни отец не знали что делать с интересами дочери, ибо во времена Екатерины II-ой сия любознательность для особы женского полу считалась если не бесовской и осуждаемой церковью, то уж по крайней мере предосудительной. Это в столице она могла бы как то проявить себя, а в патриархальной Орловской губернии её наклонности вызывали более опасения чем радости. Несмотря на весёлый нрав и послушное поведение Анну слегка побаивались даже в семье и слегка отделяли от других детей. Представляя свою младшую дочь окружающим папенька говорил: “А это вот наша Аня”, а потом, слегка тушуясь, добавлял: “Она у нас филозофка”.

Любознательность девочки простиралась всё шире и шире и к 12-и годам освоив Евангелие и Ветхий завет она начала пугать родителей вопросами: “А Завет Ветхий с какого языка был переведён на русский? А кто его перевёл? А всё ли там правильно переведено?” Последний вопрос приводил смирного Александра Александровича, отца юной Анны, в полное замешательство. Он не только не знал ответа на этот и иные вопросы, он и на темы-то эти никогда не задумывался. У него были другие проблемы.

Будучи привезён в 1737-м году пятилетним татарским мальчиком в обозе фельдмаршала Миниха из Крымского похода он сильно понравился императрице Анне Иоановне. Был крещён в Александры и, не смотря на своё татарское происхождение, получил фамилию Турчанинов. Однако, Анна Иоановна процарствовала ещё 4 годика и помре, а на престол, подобно ноябрьскому ураганному ветру, ворвалась  превесёлая императрица Елисавет Петровна. У неё “игрушки” были иные, а потому быстро прескучившись юным татарчонком она определила его, как негодящего, в свиту своего племянника Петра. И почти два десятка лет бывший крымский пленник прислуживал тому, кто по истечению этого срока станет императором всероссийским Петром Федоровичем. Изгою российского общества Петру Фёдоровичу пришёлся весьма по сердцу маленький татарский изгой. Пётр приблизил его, сделал камердинером, обещал большое будущее за послушность и понятливость, но век нового императора был короток — супружница его Екатерина совершила государственный переворот и стала во главе государства. Бывший супруг (а нонечи — пленник) был ей как бельмо на глазу, а потому незлая, но по немецки рациональная императрица снисходительно посмотрела на то, что один из её приближённых, Алексей Орлов (по кличке Али-хан) тихо-мирно удавил законного императора в захолустной Ропше. И с тех пор, всё что было так или иначе связано с убиенным императором вызывало у неё злобную душевную аллергию.

Александр Турчанинов всё понял с самого начала, а потому, как только узнал о смерти своего повелителя, мигом собрался и тихой сапой улизнул из столичного града, осев в небольшой деревушке Орловской губернии. Он уже прекрасно понимал смысл российской поговорки: “Не высовывайся и проживёшь долго-долго!” Он и не высовывался. С течением времени императрица подостыла и Александр Александрович понемножку начал “высовывать нос”. Сначала женился, потом подкупил домик в Киеве и переехал туда на житьё. Ещё чуть позже подкупил домишко в Москве. На Санкт-Петербург не решался — кто её знает господскую волю, тем более женскую. А тут вот дочь с подобными вопросами: “Кто перевёл Библию?” — не дай Бог весть о подобной девице и её нескромных вопросах просочится в верхи общества!….

Немного подумав Александр Турчанинов принял решение — отправился в Братскую иноческую академию, что размещалась в Богоявленском соборе на Подоле в обительКиеве. Поговорил с монахами и договорился, что они за мзду невеликую будут учить его дочь переводческой и церковной науке. Анна была счастлива. Иноки Братской академии слыли самыми знающими учёными людьми не только в Киеве, но и во всей Украине. Богоявленская обитель была построена уже почти что два века тому назад и усилиями киевского митрополита Петра, со странным прозвищем “Могила”, при ней была устроена православная духовная академия. Пётр Могила был очень дальновидным церковным иерархом. Во избежании распространения на Украине католической и униатской веры Могиласосредоточил себя на обустройство очень специфического учебного заведения. В то время, основными распространителями католической веры активно выступал орден иезуитов, который в то время давал самое качественное духовно-партикулярное знание. Игнасио де  Лойола, талантливейший испанский проповедник католицизма, в условиях нарастания роли науки в обществе и умаления роли церкви  подвиг себя на решение очень трудной задачи. Понимая, что остановить учёную братию жесткими запретами невозможно, он решил победить её на её же собственном поле — с цифрами и формулами в руках доказать, что за всей наукой стоит провиденье Господне. Решил и сделал. С его лёгкой руки иезуиты стали одними из грамотнейших учёных людей своего времени.

Митрополит, понимая, что справиться с проповедниками такого уровня будет крайне сложно, решил взрастить подобных у себя в Киеве, дабы одной учёной силе противопоставить другую учёную силу. В чём и преуспел — учёные монахи росли и количественно и качественно. В последующие времена гетманства Мазепы (т.е. примерно через пол-века) в Киево-Братской академии уже училось гражданским и религиозным наукам более 2000 иноков.

Приход царя Петра разрушил эту идиллию. Будучи серьёзно верующим человеком, Пётр Алексеевич,  тем не менее,  терпеть не мог монашества. Во первых, оно очень плохо ему подчинялось, а во вторых, Пётр всегда испытывал недостаток в подданных. Понимая рациональное зерно монашества, он терпеть не мог обильного иночества и почитал их лодырями, увиливающими от исполнения государевой службы. А потому закрывал монастыри десятками, а освободившихся монасей пускал во солдаты. Прознав, что в Киевской Братской обители отлынивает от государевой службы более 2000 человек он немедля издал указ и погнал в мушкатёры и фузилёры столь трудно взращиваемое племя грамотных священнослужителей. Наследующие ему императрицы (за исключением очень религиозной Елизаветы) продолжали эту политику, правда уже не так агрессивно.

И тем не менее, Братская обитель выстояла, хотя сильно потеряла и в иноках и в качестве их образования. Однако, добротный заряд положенный славным митрополитом не был растрачен вчистую — академия ещё была сильна, пусть малым количеством, но высокограмотных старцев. Так что 12-и летняя Анна попала в руки опытных профессионалов. С их помощью она достаточно хорошо выучила латынь (научный язык того времени), греческий (учёный язык православных монахов), различные отрасли математики. А позже, своими запросами, даже сумела удивить учёных монасей. Она попросила научить её пониманию Ветхого Завета на древнееврейском языке. Для того времени древнееврейскому языку не учили почти нигде и надо отдать должное братии Богоявленской обители — азам древнееврейского они всё-таки смогли её научить, но вот пустить это изучение далее оказались не способны. Реально в России было всего два места где грамотно и глубоко изучали древнееврейский — в Троицкой Лаврской семинарии (там это делал молодой Василий Дроздов — в будущем митрополит Московский Филарет и переводчик Библии с древнееврейского на русский) и в Московской духовной академии.

Ермила Костров

Ермила Костров

А Анна уже широко распускает щупальца своего познания. Она завела письменные сношения с первым переводчиком “Илиады” Гомера и “Золотого осла“ Апулея, сочинителем од, близким другом полководца Суворова и поэта Державина —  Ермилом Костровым.  С известной поэткой княжной Екатериной Урусовой и куратором

М.М. Херасков

М.М. Херасков

Императорского Московского университета, масоном-мартинистом, поэтом и комедиографом,  действительным тайным советником Михаилом Матвеевичем Херасковым. Длиннющую поэму Хераскова “Россияда”, изложенную ритмичным шестистопным ямбом, она знала наизусть целыми главами.

Но всё это была лишь видимая сторона жизни Ани Турчаниновой, а вот о  её внутренних движениях знал мало кто. О том, что она не такая как все, ей поведал ещё один из иноков той же Братской академии. Он же научил её методу “наложения рук” на больных людей. Анна сразу легко приняла это, но открыто пользоваться этим методом не решалась. Это ей было и не по возрасту и не по чину.  Всё свершилось само собой, в день её 17-и летия , в 1791 году.  Причём произошло не камерно, а публично. Более того, в присутствии крупного должностного лица, Орловского генерал-губернатора князя Мещерского, который доложил о произошедшем в Правительствующий Сенат. Вот что он писал в конце своего отчёта графу Самойлову:

…А еще произошел во вверенной мне Губернии один не поддающийся научному описанию и трезвому размышлению инцендентус. Семейство Турчаниновых, хорошо известное в городе Орле тем, что глава оного семейства Александр Александрович Турчанинов состоял камергером у государя императора Петра Федоровича, апреля 11 числа сего года давало по случаю семнадцатилетия дочери их Анны Александровны торжественный обед, на который был приглашен и Ваш, Ваше Превосходительство, покорный слуга.

В самом конце вечера, уже прощаясь с гостями, Анна Александровна, верно, жалея свою короткую знакомую девицу Тутолмину 15 лет, с самого рождения хромую ввиду разности длины ног и весьма сильно заикающуюся, приобняла ее и стала говорить ласковые слова. От совокупности сих, надо полагать, слов и действий Анны Турчаниновой Тутолмина вдруг на несколько мгновений впала в беспамятство, а когда пришла в себя, стала говорить безо всякого заикания и совершенно чисто. Она сказала, что чувствует, как некие мощные потоки целебной силы, исходящие от Анны Турчаниновой, излечили ее от заикания и теперь изменяют ее организм, расправляя ее дефектные ножные кости и вытягивая их до естественно положенных размеров. «Я вижу себя изнутри», — со смехом сказала Тутолмина и попросила Турчанинову, чтобы она простерла над ней руки ладонями вниз. Анна Александровна, не очень, на мой взгляд, удивившись, весьма охотно выполнила просьбу Тутолминой, после чего та впала в явно сомнамбулическое состояние и стала изъясняться с окружающими на латыни, коей, по уверению ее родителей, она до того положительно не знала.

Все это происходило на моих глазах и еще при некоторых приглашенных на обед гостях, числом более десяти человек. Затем Турчанинова произвела несколько пассов руками, после чего девица Тутолмина вернулась в обычное состояние бдения, совершенно не помня ни своего предыдущего состояния, ни того, что она говорила. Однако изъяснялась она по-прежнему чисто и совершенно перестала хромать. Позднее при врачебном освидетельствовании Тутолминой выяснилось, что ее правая нога, бывшая еще несколько дней назад короче левой на 1 и 3/8 вершка, выросла и в длине совершенно сравнялась с левой ногой”.

Городской врач господин Гейндбух несколько раз производил замеры длины ног девицы Тутолминой и не мог поверить своим глазам. В течение полутора недель доктор наведывался в дом Тутолминых, чтобы еще и еще раз снять размеры столь чудесно выросшей правой ноги их дочери. Скоро его перестали пускать, и однажды в одно из таких неудавшихся посещений господин Гейндбух, раздевшись донага, принялся распевать псалмы и приставать к прохожим обывателям с просьбой отрубить ему ради эксперимента ногу или руку, приговаривая при этом, что, мол, рука или нога все равно отрастут и беспокоиться, мол, не о чем. Конечно, несчастный доктор был вскорости отвезен в Скорбный дом и помещен в одиночную палату для буйно помешанных, так как все время порывался что-нибудь себе отрубить или отрезать. А к девице Турчаниновой теперь больные, хворые и калеки записываются на месяц вперед в надежде на чудесное излечение. Вот такой, Ваше Превосходительство, инцендентус”.

Ну, про сошедшего с ума доктора уважаемый губернатор слегка перегнул — доктор  и без давления со стороны Турчаниновой плавно двигался в направлении скорбного дома, “инцендентус” с ней лишь сделал последний толчок в его двери. Да и в остальном губернатор не удержался и “мало-мал хватил лишку”. Хотя с другой стороны, а что это за доклад без небольшого подвирания — скука! Да и проверять подобные инциндентусы государство всё равно никого не пошлет. Девица Тутолмина, действительно перестала заикаться, а вот что касательно взращения кости такого не наблюдалось  — она лишь стала ходить менее хромая.

В 1796-м году умирает императрица Екатерина и на трон восходит император 5. ПавелПавел. Одним из первых дел своего правления он учиняет перезахоронение остатков своего отца. Из Александра-Невской лавры Петра Фёдоровича (или точнее то, что от него осталось за 35 лет погребения), через весь город, в присутствии всей императорской фамилии и всех придворных, несут перезахоранивать в Петропавловский собор. Во главе процессии, с короной в руках и на больных подагрических ногах еле идёт убийца Петра Фёдоровича — седой старик Алексей Орлов. Этим актом император недвусмысленно дал понять, что продолжит дело своего отца. Когда эта весть растеклась по стране, Александр Александрович Турчанинов  понял, что пришёл его час. Он быстро собрался и, отправившись в Санкт-Петербург, явился под светлые очи нового государя. Не успев рассказать о всех своих злоключениях, он тут же был  обласкан Павлом. И не просто обласкан, а ещё и поощрён весьма значительным капиталом в размере суммы, равной его жалованию при императоре Петре Федоровиче, умноженному на все годы царствования императрицы Екатерины Алексеевны с наросшими процентами и рекамбиями. Кроме того, Турчанинову было положено дополнительное содержание, каковое он получал, будучи камердинером при Петре Федоровиче.

Уезжал Александр Александрович не помня себя от счастья. Деньги, которые были ему выплачены по приказу императора, с трудом помещались в дорожном сундуке. По приезду он решил вознаградить каждого из своих домочадцев. Женщины получили драгоценные ожерелья, новые платья и прочие радости женского бытия. Сыновья Пётр и Павел (названные им в честь государей), назначенны императором ротмистрами 3-го Гусарского Елисаветградского полка, были полностью экипированы и сверх этого получили крупные денежные суммы. Оставалась одна младшая Анна. Несколько смущённый отец очень хотел подарить ей что-то значимое, но не знал с чем подступиться. В конце концов он решился спросить её саму. Она не думала ничуть: “Батюшка, отправьте меня в Страсбург. Я бы хотела посещать школу Гармонического общества врачевателей-магнетизеров маркиза де Пьюисегюра”. Александр Александрович даже боялся спрашивать, что это за гармоническое общество такое и что это за маркиз, имени которого так сразу и не выговоришь, а просто сказал короткое “Вот и хорошо, милая”,  зачем то перекрестил и, волнуясь,  поцеловал дочь в прохладный лоб. С марта месяца 1797 года по апрель 1798-го Анна Александровна проведёт время за границей для усовершенствования в новых для себя науках.

Маркиз Арман де Пьюисегюр был выбран ею не случайно. Имя его как магнетизера с репутацией, ученика популярнейшего в Европе Месмера,puysegur 777 было было широко известно в узких кругах российских интеллектуалов. В рамках данной статьи будет уместно остановиться на его персоне. Маркиз происходил из семьи потомственных военных, а потому еще с измальства был приставлен к этому достойному ремеслу. Будучи богатым человеком, Арман мог бы, как другие офицеры, изнывающие от провинциальной скуки, играть в карты, волочиться за юбками и предаваться кутежам, но вместо этого он увлеченно врачевал страждущих. К одной из главных потребностей его души следует отнести бескорыстное служение людям. Маркиз отличался редкой филантропией, бесплатно производил модное тогда магнетическое лечение. Кроме того, он затрачивал много собственных средств на лекарства и питание больных. Современники называли Пюисегюра «чародей из Бюзанси».

В мае 1784 года, возвратившись после месмеровских курсов в свое родовое поместье Бюзанси, он только об одном и думает, как бы поскорее перейти от туманных теорий своего учителя (которых, как военный и сугубо прагматический человек,  не любил) непосредственно к делу. Хотя армейская служба отнимала много времени, тем не менее он находил возможность заниматься лечением больных.

4 мая 1784 года пациентом Пьюисегюра оказался 23-летний местный пастух Виктор Расе, предки которого из поколения в поколение служили в поместье Пьюисегюров. В течение четырех дней этот крестьянин метался в кровати. У него был жар. Он харкал кровью, чувствовал боль в боку — словом, страдал от воспаления легких. Каким-то образом прослышав о чудодейственном лечении Пюисегюра, он через свою сестру обратился к нему за помощью.

Проделав порцию пассов, Пьюисегюр, как и положено по учению Месмера, ждал появления криза. Пациент должен был либо рыдать, либо истерически смеяться,Mesmer,_de_Puységur_et_Deleuze либо судорожно извиваться, валиться в обморок — одним словом перейти в некое неконтролируемое состояние, после которого больному было бы легче. Но, увы, ожидаемый криз не наступил, а произошло нечто другое: стоявший столбом Виктор с ходу впал в состояние, напоминающее по внешней картине сон. Однако это был очень странный сон. Глаза Виктора глубоко закатились, лицо окаменело, а тело приобрело восковую гибкость. Оно настолько сильно прогнулось назад, что другой давно бы упал. Опасаясь, что пациент, не приведи Господи, ушибется, Пьюисегюр поспешил придать телу вертикальное положение. Это ему удалось, хотя потребовалось приложить немалые усилия. И не потому, что Виктор сопротивлялся, просто мышцы его отчего-то одеревенели. Когда же Пьюисегюр вернул тело в исходное положение, оно снова застыло, как скульптура. Едва успев отдышаться от этого сюрприза, Пьюисегюр решил полюбопытствовать. Он поочередно изменял позицию руки, предплечья, кисти, пальцев. Удивительно, они без видимого напряжения удерживались в самых причудливых положениях. «Хорошенькое начало, — пронеслось в голове у Пьюисегюра. — Ни о чем подобном мне до сих пор слышать не приходилось».

Не понимая, что происходит с пациентом, маркиз не на шутку встревожился. «Лучше всего прекратить лечение», — решил он. Но как это сделать, он не знал. Сначала попробовал трясти застывшую «скульптуру». Но тщетно. Виктор никак не реагировал. Вспомнив, что в чувство приводят уколами иглы, маркиз решил попробовать. Иголки под рукой не оказалось, пришлось идти в дальнюю комнату. Вернувшись, он застал «скульптуру» в том же положении. Единственной новостью была муха, удобно расположившаяся на щеке чудесным образом одеревеневшего Виктора. Сначала осторожно, затем все сильнее и сильнее Пьюисегюр колол пастуха иголкой, но он оставался бесчувственным. «Что делать?» — лихорадочно думал Пьюисегюр. Из стоявшего рядом комода он достал нюхательные капли с резким запахом. Но и это обычно эффективное при обморочных состояниях средство не вывело пациента из пугающего оцепенения. Пьюисегюра удивило, что на все предпринимаемые им меры Виктор никак не реагировал — ни жестом, ни мимикой. Не мог же маркиз тогда знать, что нечувствительность является атрибутом состояния, в которое впал его пациент.

Неожиданно для себя Пьюисегюр с ним заговорил, и — о, чудо! — парень ответил, да так внятно и складно, как никогда доселе не говорил. В обычной жизни Виктор был скован, заикался и говорил на местном диалекте, а тут непринужденно заговорил длинными фразами с правильно согласованными падежами на хорошем французском языке. Дальнейшее преображение пастуха произошло стремительно и было неслыханным. Когда маркиз приказал Виктору сесть, тот вальяжно развалился в кресле. Позже Пьюисегюр писал, что «меланхолического вида простолюдин с холодным выражением лица и застывшим взглядом держался с большим достоинством». Бывший «раб», вдруг ставший господином, церемонно положил ногу на ногу, как делает важный шевалье, и заговорил нравоучительным тоном. Мало того, он явно не по чину то и дело подчеркивал свое превосходство. При этом манеры его были изысканными, а лицо стало таким оживленным, что глаза не казались закрытыми. Происходящее настолько потрясло маркиза, что в первый момент он потерял дар речи. Спустя время, вспоминая этот эпизод, Пьюисегюр запишет в своем дневнике: «Разница между состояниями провоцированного сомнамбулизма и бодрствования столь разительна, что приходится думать о двух способах существования. Это походит на то, как если бы в сомнамбулизме и бодрствовании находились два совершенно разных человека»

Неизвестно, то ли от немалого удивления, то ли от безысходности (ничем другим причину последовавшей команды объяснить нельзя) Пьюисегюр вдруг приказывает Виктору открыть глаза. Ждать пришлось едва ли больше минуты. Как только глаза открылись, «сон» тут же испарился, и пастух предстал на редкость умиротворенным. Некоторое время глаза Виктора были пусты, в глазницах словно застыли серые камни.

Зрачки были расширены, лоб и ладони густо покрылись испариной. Он смотрел далеко, но это «далеко» находилось внутри. Прошло одно мгновение, другое, и вот он встрепенулся и, сбрасывая остатки оцепенения, с удивлением огляделся, как будто видел все в первый раз. Окончательно придя в себя, он как-то по-детски съежился. Куда только подевались респектабельность и уверенность недавнего господина…”

Открытие искусственно вызванного сомнамбулизма не дает Пьюисегюру покоя, любопытство грызет его днем и ночью. Хочется поскорей выяснить, насколько широкое практическое применение оно имеет. Он вновь приглашает своего пастуха, «подарок судьбы», и продолжает экспериментировать. Надо сказать, что Виктор был безмерно благодарен Пьюисегюру за избавление от болезней и привязался к нему всей душой, как ребенок.

Очень скоро Пьюисегюр обнаружил новые особенности у «бодрствующего во сне» Виктора. Это были непроизвольные реакции: анестезия, обострение отдельных органов чувств (обоняния, зрения, слуха и в особенности памяти). Если Пьюисегюр производил едва различимый звук, проводя ногтем по столу или стеклу, пастух точно определял принадлежность и характер звука, даже находясь на значительном удалении. Он по запаху определял, кому из многочисленных присутствующих, собиравшихся на эксперименты, принадлежат собранные вещи.

Пьюисегюр очень хотел поведать о своём открытии учёным, но в Париже назревала революция. Умы были настолько поглощены грядущим событием, что исследований Пьюисегюра просто не заметили. Это побудило его учредить в Страсбурге Гармоническое общество. Общество было основано в августе 1785 года и к концу года оно состояло из 188 членов, из них 17 женщин.

Вот в это общество то и направилась на обучение наша Анна Александровна в 1797-м году. Её выбор был обусловлен двумя вещами. С одной стороны, то что демонстрировал маркиз было очень близко по духу киевской барышне, а с другой — поехать к основателю метода — Месмеру, она не могла — он просто пропал с подмостков цивилизованной Европы, ярким факелом осветив собой великое месмеровское десятилетие (с 1774 — по 1784 годы). К 1797-му году он затворничал в Швейцарии и очень мало кто знал, где он находится. Маркиз же Пьюисегюр был очень активен, а его Гармоническое общество развивало идеи и его и Месмера. Более того, в этом сгущённом магнетизмом воздухе парили и иные идеи.

Артиллерийский офицер Шарль Франсуа де Виллер (1765–1815), ученик Пьюисегюра, в 1787 году именно в Безансоне опубликовал свой роман «Влюбленный магнетизер…» (Villers, 1787), большая часть тиража которого по приказу министра Людовика XVI, барона Бретеиля, была арестована и отправлена в макулатуру. Один из случайно уцелевших экземпляров до сих пор находится в библиотеке медицинского факультета Безансона. В этом произведении 22-х летний автор высказывает поразительные для своего времени мысли. Он не следует месмеровско-пьюисегюровским представлениям о факторах, приводящих к излечению, и предлагает свою оригинальную концепцию: гипотеза флюидов не нужна; магнетизм заключается в решительном желании вылечить больного; сила воздействия врача покоится на его сердечности и любви. Де Виллер рассматривал флюид скорее как чисто метафорическое выражение. Главное, говорил он, в желании терапевта исцелить, что флюид никакого особого действия не производит и приемы магнетизации не имеют значения, все дело в психике, которая может сама «переносить свои воздействия на другое существо, если оно готово его принять» Де Виллер высказал и другие оригинальные соображения, на которые ныне ссылаются психоаналитики.

Интересен, кстати, и Устав “Гармонического общества соединённых друзей в Страсбурге” в которое вступила Анна Александровна. Основные его положения состоят в следующем:

1) Гармоническое общество вменяет себе в обязанность известить о части своих магнетических исцелений, чтобы пользу животного магнетизма предложить миру, а больным внушить доверие к этому целебному средству. Общество ищет способ усовершенствовать употребление метода, не создавая до времени теории. Требует этого же от своих членов: тщательных точных и продолжительных опытов, а до того сообщения о них в журналах считает частным мнением, а не решением Общества. Приглашая всех магнетизеров извещать Общество об их наблюдениях, предлагаем не рассматривать то, что противоречит магнетической теории и практике. Польза, которую магнетизм может оказать человечеству, надежна и достоверна.

2) Магнетизировать необходимо бесплатно и строго по предписанному методу. В противном случае лица, замеченные в нарушении устава, будут исключены. Лечение осуществлять ежедневно в три часа дня.

3) Те случаи, когда лечение животным магнетизмом не дало результатов, надо отнести к промедлению с лечением или к тому, что болезнь была запущена, либо к неправильному применению метода.

Новая магнетизёрка полностью приняла эти положения и активно приступила к учению. Проучилась она в заведении месье Пьюисегюра чуть более года и отправилась на Родину, в Киев. В этот момент её застаёт автор достаточно известных в России мемуаров Ф.Ф. Вигель. Ему 12 лет и его отправляют в Киев в сопровождении девицы Турчаниновой, которой к тому времени было в два раза больше — 24 года:

“Не имея еще двадцати лет от роду, она избегала общества, одевалась неряхою, Dbuзанималась преимущественно математическими науками, знала латинский и греческий языки, сбиралась учиться по-еврейски и даже пописывала стихи, хотя весьма неудачно; у нас ее знали под именем философки. Вся киевская ученость скрывалась тогда под иноческими мантиями в стенах Братского монастыря; она открыла ее и, чуждая мирских слабостей, не побоялась свести явную тесную дружбу с некоторыми монахами, преподававшими науки в духовной академии. С такой высоты вдруг опустила она внимание на маленького невежду, которого пугали и странность ее наряда и мрачное выражение ее лица.

Когда она выпросила меня к себе в гости и меня в первый раз к ней послали, то я отправился весьма неохотно. Только сей первый шаг был для меня труден, а потом я надоедал просьбами о дозволении посетить ее. Чистота ли ее души сквозь неопрятную оболочку сообщалась младенческой душе моей, или магнетическая сила ее глаз, коих действие испытывали впоследствии изувеченные дети, действовала тогда и на меня: я находился под ее очарованием. Я не нашел в ней и тени педантства: всегда веселая, часто шутливая, она объяснялась с детскою простотой. Правда, иногда бралась она допрашивать меня о том, чему я учился, и ужасалась глубине моего неведения; но вдруг потом, как пифия на треножнике, как бы содрогаясь от вдохновения, сверкала очами и начинала предрекать мне знаменитость. Увы, пророчества ее столь же мало сбылись, как и удалось ее лечение!

Разговоры ее были для меня чрезвычайно привлекательны: она охотно рассказывала мне про связи свои с почтенными учеными мужами, профессорами Московского университета, хвалилась любовью и покровительством старого Хераскова, дружбою Ермила Кострова и писательницы княжны Урусовой. Поэзия доступна понятиям младенчествующих как народов, так и людей, и хотя она была для меня халдейским языком, девица Турчанинова заставляла меня иногда читать некоторые места из Россияды и негодовала, когда неодолимая зевота мешала мне продолжать сие чтение. Тогда принималась она за мелкие стихотворения, потчевала меня ими, упрашивала выучить наизусть, и одно только из них, «Ода на смерть сына моего» Капниста, мне полюбилось и осталось доселе у меня в памяти. Первое знакомство с русскими музами сделал я в запыленном, засаленном кабинетце моей любезной Турчаниновой”.

Несмотря на увлечение магнетическими науками Анна Александровна продолжала заниматься языками, математикой физикой и богословием. Не чуждалась она и и стихотворства. Нам известны её стихи опубликованные в «Приятном и полезном препровождении времени» за 1798 год.

Несколько позже, году в 1811, как литератор, пишущий на русском языке, поучаствовала она и в таком специфическом сообществе как “Беседа любителей русского слова”. Во главе этого общества стояли: поэт Г.Р. Державин, славянофил (или как тогда говорили, варяго-росс) адмирал А.С. Шишков и литератор А.А. Шаховской. Вот что писал об этом обществе всё тот же Ф.Ф. Вигель:

“Следствием глубокообдуманных мер, плодом искусно начертанного Dbuстратегического плана было, в октябре месяце 1810 года, рождение «Беседы любителей российского слова». Обстоятельства чрезвычайно благоприятствовали ее учреждению и началам. Мудрено объяснить состояние умов тогда в России и ее столицах. По вкоренившейся привычке не переставали почитать Запад наставником, образцом и кумиром своим; но на нем тихо и явственно собиралась страшная буря, грозящая нам истреблением или порабощением; вера в природного, законного защитника нашего была потеряна, и люди, умеющие размышлять и предвидеть, невольно теснились вокруг знамени, некогда водруженного на Голгофе, и вокруг другого невидимого еще знамени, на котором уже читали они слово: отечество. Пристрастие к Европе приметно начало слабеть и готово было превратиться в нечто враждебное; но в ней была порабощенная Италия, страждущая и борющаяся Гишпания, Германия, которая тайно молила о помощи, и Англия, которая не переставала предлагать ее. Воспрянувшее в разных состояниях чувство патриотизма подействовало наконец на высшее общество: знатные барыни на французском языке начали восхвалять русский, изъявлять желание выучиться ему или притворно показывать, будто его знают. Им и придворным людям натолковали, что он искажен, заражен, начинен словами и оборотами, заимствованными у иностранных языков, и что «Беседа» составилась единственно с целью возвратить и сохранить ему его чистоту и непорочность; и они все взялись быть главными ее поборницами.

Маститый Державин, который воспел все минувшие славы России, для заседаний «Беседы» отдал великолепную залу прекрасного дома своего на Фонтанке. В этой зале, ярко освещенной, как во храме бога света, не помню сколько раз, зимой бывали вечерние торжественные собрания «Беседы». Члены вокруг столов занимали середину, там же расставлены были кресла почетнейших гостей, а вдоль стен в три уступа хорошо устроены были седалища для прочих посетителей, по билетам впускаемых. Чтобы придать сим собраниям более блеску, прекрасный пол являлся в бальных нарядах, штатс-дамы в портретах, вельможи и генералы были в лентах и звездах, и все вообще в мундирах.

Часть театральная, декорационная, была совершенство; заправлял ею, кажется, сам Шаховской. Чтение обыкновенно продолжалось более трех часов и как содержанием, так и слогом статей отнюдь не отвечало наружному убранству великой храмины. Дамы и светские люди, которые ровно ничего не понимали, не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг, и делали сие с примерным самоотвержением. Горе было только тем, которые понимали и принуждены были беспрестанно удерживать зевоту. Модный свет полагал, что торжество отечественной словесности должно предшествовать торжеству веры и отечества.

Список писателей украшался именем Крылова, как вечерние собрания их оживлялись немного чтением его басен. Крылов хотя и выдал особу свою «Беседе», но, говорят, тайком подсмеивался над нею. Доказательством тому поставляют вскоре после ее открытия выданную им басню «Квартет», где проказница мартышка, осел, козел да косолапый мишка спорят о местах, и автор говорит им: «Друзья, как ни садитесь, а в музыканты не годитесь».

Труды свои одна только «Беседа» издавала периодически, книжками, после каждого собрания и публичного чтения”. Вот в этих то «Чтениях в Беседе любителей русского слова» также печатала свои стихи Анна Александровна. Кроме этого мы также знаем, что примерно в это же время она участвовала в археологических раскопках в пригороде Киева — Вышгороде. После этого она пропадает на добрые 15 лет и мы почти ничего не знаем, что она читала, писала и что делала. В конце 20-х её снова встречает Ф.Ф. Вигель:

“Лет тридцать спустя увидел я ее опять в Петербурге, вскоре после того, как имя ее наделало в нем великий шум, но столь же кратковременный, как и надежды, кои возбудила она в сердцах скорбных родителей обещанием исцелить их детей. Я не нашел в ней почти никакой перемены: черные, прекрасные, мутные и блуждающие глаза ее все еще горели прежним жаром; черные длинные нечесаные космы, как и прежде, выбивались из-под черной скуфьи, и вся она, как черная трюфель в масле, совершенно сохранилась в своем сальном одеянии”.

Golitsyn_A_N_471В 1829 г. князь А Н. Голицин, интересовавшийся некогда у Баадера об открытиях в области магнетизма, теперь, по свидетельству того же Вигеля, с уверенностью писал княгине А С. Голициной о Турчаниновой: «Излечивает она взглядом и начала с горбатых, а теперь лечит и паралитиков, расстроенные нервы, глазные болезни и даже глухонемых; множество девиц из общества приезжают к Турчаниновой для лечения кривобокости. Я спрашивал у Турчаниновой о силе, действующей на этих детей, и она отвечала мне, что ее можно сравнить с насосом, извлекающим жизненную силу в природе, чтоб передать ее посредством взгляда больным»

Одной из пациенток Турчаниновой была горбатая сестра мужа А О. Россет, лечившаяся у нее зимой 1831-1832 гг. В это время, по воспоминаниям Россет, у Турчаниновой «перебывал весь город». Граф Ф. П. Толстой, художник и вице-президент Академии художеств, лечивший у Турчаниновой своих дочерей, вспоминал, как происходило такое лечение:

«Она, осмотрев недуг ее (старшей дочери Толстого Лизы, отличавшейся в детстве «не совсем нормальным положением ребер, к низу очень расширяющихся, что Njkcnjqсильно искажало ее фигуру». — Турчанинова, сев на стул, поставила Лизу прямо против себя и стала пристально смотреть ей своими удивительно выразительными глазами прямо в лицо. Вначале Лиза побледнела, а минут через 8 или 10, подняв руки кверху, стала сильно тянуться и не говоря ни слова, подойдя к печке и схватясь за выступ ее […], стала еще сильнее тянуться. Потом велела принести длинное толстое полотенце и, обернув серединою его кругом себя, где расширялись ребра, велела взять концы его двум сильным служителям и стягивать себя». Лечение продолжалось несколько дней и «через несколько месяцев ясно стало, что после лечения Турчаниновой ребра стали приходить в более нормальное положение и, наконец, фигура ее приняла совсем нормальное положение».

Госпожа Турчанинова доживёт почти что до конца царствования Николая I-го и отправится в божественные миры в 1848 оду в возрасте 84-х лет. Всю свою жизнь она так и останется девицей, что позволит ей пользоваться дополнительной силой, которую даёт девственность. Кому-то может показаться, что она никакая не гетера, а просто успешная целительница, но это не так. Всю свою жизнь она будет продолжать учиться, совершенствует свои знания во многих областях, часто совершенно не связанных с исцелением. И как положено гетере, будет очень отзывчива к своим почитателям и постоянно игнорировать вопрос об оплате своих услуг. И жить будет лишь на скромные благодарственные пожертвования, которые будут оставлять ей благодарные почитатели её талантов.


PS: автор выражает глубокое почтение и признательность М. Шойфету за его работу «Нераскрытые тайны гипноза»

Реклама