Гетеры и музы 19-го века

Вступительные статьи:

Основные статьи:

Эмансипэ

        Французское слово “emansipe” стало следующим самоназванием для дам Пруссвободных нравов. Появилось это слово в 70-х годах 19-го века, но “застолбил” его в 90-х годах польский литератор Болеслав Прус, своим нашумевшим романом “Emancypantki. В прямом переводе с французского это слово значит “самовольный”, однако интересен и его латинский перевод. “Emansipatio” — так назывался латинский обряд, в процессе которого ребёнок освобождался от отцовской власти, причём отеческие права не уничтожались, а передавались другому лицу, и «эмансипируемый», таким образом, обретал не свободу, а нового отца и властителя. Слово “эмансипэ” полностью соответствовало огненной природе женщин-муз, которым очень нравилось эмансипациоощущение личной свободы и независимости, но которые вовсе и не думали бороться за какие-то свои права (как американские суфражистки). В конце 19-го века “эмансипэ” эпатировали общество не только единоличным проживанием, но и возможностью принимать у себя без всякого родственного контроля как отдельных мужчин так и целые компании. К злословью окружающих они были безразличны, власти предпочитали не замечать этих пикантных демимондок, так что “эмансипэ” отвоевали себе личное пространство, совершенно не собираясь этого делать. Они просто так жили. Им так было удобнее, а на условности в конце 19-го века можно было уже и наплевать.  

Апполинария Суслова

 

К деньгам была равнодушна.

К славе – тайно завистлива.

Ума – среднего, скорее даже небольшого.

Но стиль, стиль…

В.В. Розанов

Известной на всю Россию музой-эмансипэ в конце 19-го века была Аполлинария SuslovaСуслова, та, которая согласно  причитаниям литературных критиков, “сломала жизнь” двум российским литературным гениям: Достоевскому и Розанову. Говорят, что её портрет замечательно смотрелся на каком-нибудь старинном медальоне: молодая незнакомка с нежными чертами лица, аккуратно уложенными волосами. В направленном слегка вниз и в сторону  взгляде читается нежность, изящество и … неясная целеустремлённость. Ангелочком тут и не пахнет. И всё равно, глядя на неё, сразу представляешь пышные балы, свечи в золотых канделябрах, богатые угощения, вальсы и другие атрибуты блистательного XIX века. Но не тут-то было: вместо шикарных зал были прокуренные студенческие каморки, революционные настроения, бравада цинизмом и бескомпромиссный отказ от прошлых (и пошлых) традиций. Аполлинария была в самой сердцевине бури бунтующей молодёжи, участвовала в бурных дискуссиях, спорах и сходках. Здесь она любила быть первой и приковывать к себе вниманием. С ней почти никто не решался спорить, она “рекла”, а остальные внимали. На желающих оспорить сказанное ею — Суслова тут же бросалась коршуном и терзала “обидчика” всевозможными словами, совершенно не задумываясь к месту они или нет. Красноречие никогда не было её сильной стороной, однако, ей прощалось всё — мужчины любят страстных и сильных женщин. А оттого на студенческих демонстрациях Аполлинария всегда была в первых рядах, громко выкрикивала лозунги и всячески задирала полицейских и казаков. Была настолько яростной и решительной, что казалось ещё немного и она начнёт кусать морды казацких лошадей. Поэтому обычно именно её, разгневанную революционную фурию, жандармы первой тащили в участок, сажали в камеру с проститутками и воровками, а наутро отпускали. И она выходила под аплодисменты восхищенных её смелостью и неустрашимостью студентов и, что особенно важно, студенческих вожаков. Аполлинарии страшно нравилось делать их ручными  одним только поворотом головы или неотвратимой силою своего взгляда. В её присутствии никто не мог чувствовать себя лидером. Все взгляды и все устремления должны были принадлежать ей…

Аполлинария (т.е. принадлежащая роду Аполлона, греческого божества Солнца) родилась в 1839 году в довольно незаурядной для своего времени семье. Её отец, Прокофий Григорьевич Суслов, принадлежал к так называемым нижегородским раскольникам. Был крепостным, но впоследствии выкупился, занялся торговлей, весьма преуспел в этом деле и стал фабрикантом. Разумеется, в связи с этим  у

Надежда Суслова

Надежда Суслова

Суслова были свои особые взгляды на жизнь и воспитание дочерей (у Полины – так её называли все домашние  –  была  младшая сестра Надя). Никакого патриархального гнёта и диктата, только свобода выбора. Сёстры окончили пансион благородных девиц, после которого барышням того времени следовало бы выйти замуж и родить как минимум двоих крепких и румяных деток, но такие мещанские интересы Сусловых только раздражали. Надежда мечтала стать врачом; что, конечно, абсолютно немыслимо для XIX века. А Полина, как и положено музе, находилась в неизбывном поиске поклонников и почитателей её красоты. Никаких особых талантов, кроме умения нравиться и отдавать распоряжения, за нею не наблюдалось, а потому было ясно: домашние хлопоты, порхание вокруг детей и, свойственное веку, ублажение мужа (счастливая доля замужних женщин) — это не про неё. Время шло. Сестра Наденька добилась возможности продолжить своё образование. Ей и ещё двум счастливицам было разрешено посещать лекции Сеченова и Боткина. Дальше – лучше:  девушка поступила в Цюрихский университет, блестяще сдала все экзамены и действительно стала первой в России женщиной-врачом (терапевтом и гинекологом). И замуж Надя всё-таки вышла – за талантливого врача Фёдора Эрисмана. Полина же, наслаждаясь собой, верховодила в студенческих кружках, публично порицала свою красоту — специфическая черта, свойственная именно “эмансипэ”.  

Роман с классиком

В 1861 году 22-х летняя Поленька, как это было принято у “продвинутой” Русский писатель Федор Достоевскийреволюционной молодёжи, оказалась на публичной лекции известного писателя Достоевского. Это посещение буквально “сорвало ей крышу”, ибо она с удивлением отметила, что во время чтения на неё практически никто не смотрел! Все взгляды были устремлены на невзрачного, пожёванного жизнью, почти что старичка, довольно вяло читавшего своё произведение. Такого невнимания к своей особе Поленька потерпеть не могла, а потому грызя полные губки, лихорадочно обдумывала, как изменить эту крайне неприятную ситуацию. Она тоже хотела такого внимания и даже больше, но как Юницаэтого добиться не понимала. Однако, мучилась революционная фея недолго — план атаки вызрел ещё до того как Достоевский дочитал до конца своё произведение. Вернувшись домой Суслова тут же написала великому литератору пылкое письмо, в совершенно не свойственной веку манере — полностью “раскрыла своё сердце”.  Неопытный в таких стремительных курбетах и тщеславный Фёдор Михайлович, что называется “повёлся”. Конечно же не сразу, сначала он, в свойственной ему манере, помучил себя разговорами с самим собой. Всё сравнивал доводы и поводы: ведь у него же больная (но успевающая при этом наставлять ему рога с молодым любовником) жена …., трудности с деньгами…, проблемы с издателями… . _dostoevskyК тому же юной деве всего 22, а ему 41…. Наговорившись таким манером сам с собой вдоволь и, конечно же убедив себя, (а многие ли устоят от возможности такого авантажу!) Фёдор Михайлович осторожно засеменил мелкими шажками к расставленной Аполлинарией ловушке, походил вокруг, потом вздохнул, перекрестился и прыгнул в неё как в омут, застряв по самые уши. Суслову этот поступок даже слегка разочаровал — добыча слишком безропотно сдалась охотнику. Она хотела борьбы, яростного накала страсти, публичных встреч под роскошными ресторанными люстрами. А всё вышло как-то куцо, серенько и по мещански. Достоевский принял её на своей квартире, долго мялся, блеял что-то о необходимости подумать. И если бы не решительная Поленька так и не посмел бы уложить юную прелестницу себе в постель. Несколько встреч минули как несколько секунд и Аполлинарии захотелось публично засвидетельствовать свой приз — пройтись по Невскому под ручку с известным писателем. Чтобы все смотрели, шушукались, чтобы она ловила обрывки фраз: “Кто это с Достоевским?”, “Вы её знаете?” “Чертовски хороша!” и т.п. Но Федор Михайлович к такому повороту готов не был. Одно дело наслаждаться молодым, неумелым, но страстным телом в закрытой ото всего мира квартирке и совсем другое — появиться с ним на людях. Это ведь так неудобно, так неприлично, так … . Полечке пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы вытащить своего первого любовника хотя бы на небольшую прогулку около дома. Достоевский сдался (а попробуй не сдайся музе!)  и на полусогнутых выполз на послеобеденную прогулку. Скукожившись под взглядами знакомых («Да как он может при живой-то жене!») Фёдор Михайлович пошаркал немного по улице и тут же запросился домой. Даже придумал что-то про желудочные колики. Вернулись. Слегка взбешенная Полина (и её можно понять — ей сломали триумф) устроила первую выволочку своему любовнику (ах сколько их ещё будет!) Достоевский “экал”, “мекал”, всё норовил говорить про благопристойность и Поленька тонким женским чутьём поняла — здесь большого толку не будет. И впервые заскучала — на кой ляд ей чопорно по-домашнему слюнявивший её Достоевский, когда ей хотелось публичности и активного мужского внимания. Скоро она поняла, что в мещанской квартирке известного писателя ей своих целей не добиться. И тогда она начинает свои известные скандалы: то настаивала на разводе с «этой чахоточной», то требовала уехать, то опубликовать свою слабенькую повесть «Покуда» на страницах Suslova s zontomжурнала «Время»… И вялая развалина Фёдор Михайлович на всё это соглашался, чем злил её несказанно. Скандалы не спасали — тонкий знаток человеческих душ, выдумывавший за своих книжных героев монологи целыми страницами, в жизни не понимал простейших вещей. Она усилила давление. В очередной раз поскандалив с “возлюбленным”, Суслова поехала в Париж.  Ей виделось, что Достоевский не выдержит и вскорости примчится в город вечной любви. Вот он просит её о встрече — она отказывает. Он стучит и даже бьётся в дверь её номера — она неумолима. Он смиряется, посылает ей огромный букет цветов с запиской о раскаянии и сожалении… .

А ещё ей хотелось публичного скандала (непременно, чтобы все-все-все видели!). Потом такого же публичного примирения и признания в любви. Она не знала что выбрать: Достоевский, стоя на коленях, просто признаётся ей в любви или даёт ей пощёчину и, схватив за руку, тащит за собой. Сердце ныло по второму варианту — в нём было несомненно больше огня и мечтая о нём, она тихо таяла, как сливочное мороженное в креманке. Прошло три дня — о Достоевском не было слышно ни слуху ни духу. Подождав ещё пару дней, Поленька тут же завела себе натурального парижского “amoureux”, испанца со звучным именем Сальватор. Её новый petit ami был хорош — как положено испанцу ел глазами, говорил правильные комплименты, невзначай касался то одной то другой части её тела. Но масштаб личности был всё же не тот: одно дело всюду узнаваемый в Петербурге Достоевский, другое дело — рядовой Парижский “amoureux”. Потаскав его, как кутёнка из стороны в сторону (что испанцу очень не понравилось), Полинька снова заскучала. Но тут неожиданно снялся-таки с насиженных яиц “клуша”- Фёдор Михайлович. Суслова напряглась в ожидании! Сейчас он придёт просить о прощении! Сейчас, сейчас!

А зря, пора было бы понять, с кем она имеет дело. Великий писатель остался верен себе: и вовсе не в ресторане, и ни в каком отеле “Ритц”, а просто в в номереДостоевскийt рядового отеля, tete-a-tete, гнусавым голосом завёл  свою жалостливую песню про “Неужели … я не понимаю … Поля, а как же наши встречи?” Потом начал валяться у неё в ногах, истерить, а под конец зачал кричать на неё каким-то противным, тонким, бабьим голосом. Короче говоря, стёр в прах все её самые трогательные мечты. Они расстались, Достоевский дулся, сидя у себя в отеле, а Поленька всё никак не могла отказаться от несбывшихся мечт. Немного подумав, она решила не сдаваться и сделала новую, возможно последнюю, попытку: пришла к нему с ножом перед тем, как якобы отправиться к своему неверному любовнику Сальватору и заколоть его. Но корм был явно не в того коня — Достоевский снова, наплевав на своё самолюбие, заблеял просьбы оставить эту нелепую затею, et cetera. И вдруг предложил путешествие — вдвоём в Германию. Полина поначалу воспрянула духом,  пометалась в мыслях туда-сюда, но выбирать пока было не из чего и она согласилась. Естественно, что в путешествии они с Фёдором Михайловичем окончательно рассорились и расстались — Полина не могла выносить эту пошленькую мещанскую интрижку. До неё наконец дошло, что больше из истории с Достоевским она выжать уже ничего не сможет. Углублённый в свою выдуманную книжную реальность, он никогда не сможет оценить нечаянный подарок судьбы — музу-эмансипэ у своего плеча.  Достоевский был и оставался больным мещанчиком, неожиданно прорвавшимся к всероссийской славе. Вот как оценит он ту, кою судьба широким жестом презентовала ему, дабы Фёдор Михайлович смог прочувствовать натяжение главных струн жизни:   dostoevsky«Аполлинария — больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства», — равняя её под себя, с пониманием дела, писал о ней раздосадованный Достоевский. Ему даже в голову не приходило, что с помощью Поленьки Сусловой судьба пытается приподнять его над самим собой. Его, больного самолюбца, безжалостно и беззастенчиво обиравшего своих женщин, только бы ещё раз, в угоду своему маниакальному эгоизму, сделать ставку в игре в рулетку. Но, как уже говорилось выше, этот корм был не в того коня.

Весной 1864 г. умирает его жена Маша. Глядя на ее иссохший труп, великий гуманист записывает в блокноте: «Маша лежит на столе… Возлюбить человека, как самого себя по заповеди Христовой, невозможно…» Почти сразу же после похорон он предлагает Аполлинарии руку и сердце, но получает отказ — для неё Достоевского больше не существует. Она выжала из него всё, что могла и теперь, благодаря слухам была популярна в России не меньше его самого. Далеко не все читали его книжки, но про их роман знал почти каждый и уж точно — каждая. За ней цыганским табором (или, если хотите, собачьей свадьбой) уже ходили иные мужчины и она, словесно отрицая собственную красоту, просто купалась в фонтанах комплиментов восторженных поклонников. Ей было хорошо и она чувствовала себя на своём месте.  Муза рождала любовь, преклонение и великие поступки.  

Попытка новой жизни и замужество

Период большой страсти был долгим, почти двадцатилетним, но как всё хорошее он закончился — однажды Полина увидела у себя первую морщину, которую не удавалось свести никакими мазями и притираниями. Суслова впервые столкнулась со своей главной и безжалостной соперницей — железнобокой леди по имени “Старость”. В припадке безудержной ярости, разом бросив всех своих “amant”, она оставляет прежнюю жизнь и отправляется рядовой учителкой в глухое село под Тамбовом, где тогда жили её родители. Она не желает сдаваться, но пока ещё не знает, что делать и как быть. И вот на этом жизненном перепутье повстречал её никому тогда не ведомый 20-летний студентик 3-го курса историко-филологического факультета Васенька Розанов (ударение на втором слоге). Позже он напишет о этой встрече приятелю, очень точно угадав с природой музы-эмансипэ: Rozanov_Vasilij«Острым взглядом опытной кокетки она поняла, что «ушибла» меня — говорила холодно, спокойно… Суслиха действительно была великолепна… Еще такой русской я не видел. Она была по стилю души совершенно нерусская, а если русская — то раскольница». Через четыре года после знакомства, сразу же превратившегося в интимную плотскую связь, в ноябре 1880 года В. Розанов и А. Суслова обвенчались (ей 41 , ему — 24), но Васенька ещё не знал чем это пахнет. А пахнуло на него ароматами настоящей страсти. Он-то думал немного поиграть в любовь с любовницей самого Достоевского и, укротив её (чего не мог сделать сам инженер человеческих душ!), сделать покорной мужу домашней курицей. Вот тут-то Суслова и показала ему — кто тут с кем будет играть и по каким правилам! Поленька (Господи! какая там Поленька — Аполлинария Прокофьевна!) давала образцовые уроки настоящей страстиsuslova_15_01_02 человеку, надумавшему написать какой-то отвлечённый религиозно-философский трактат “О понимании”. Ох, уж и показала она ему это самое “Понимание”! Аполлинария устраивала мужу публичные сцены ревности, набрасывалась с кулаками на бедную коллегу мужа по гимназии, изменяла ему  со всеми его знакомыми. А на отказавшего ей в плотском соитии студента написала кляузу от имени самого Розанова. Василий Васильевич стоически терпел, но временами не выдерживал и вместо того, чтобы сжать её суровой мужниной десницей и осадить на место — плакал и валялся в ногах у неверной жены. Но к исходу седьмого года фантасмагорической супружеской жизни сломался полностью и решил развестись с неуёмной музой — к этому времени он встретил другую женщину – покорную и скромную Варвару Дмитриевну. Вы думаете, Розанов сказал эмансипэ “Спасибо”, за то что не угас тоскливым сочинителем трактата «О понимании»? За то, что семилетней вытяжкой его жил она сделала его очень приличным писателем и религиозным мыслителем?  Ни то и ни сё, как и прочее в его сумбурной жизни. Поначалу неблагодарный rozanov-1bВасильВасильевич мог только плакать и жаловаться. В 1890 году  он с тоской и злобой писал ей длиннющее письмо слабака и  моралиста  (прямо чувствую, как у него дрожат от бессильной злости руки): «…Вы рядились в шелковые платья и разбрасывали подарки на право и лево, чтобы создать себе репутацию богатой женщины, не понимая, что этой репутацией Вы гнули меня к земле. Все видели разницу наших возрастов, и всем Вы жаловались, что я подлый развратник, что же могли они думать иное, кроме того, что я женился на деньгах, и мысль эту я нес все 7 лет молча… Вы меня позорили ругательством и унижением, со всякими встречными и поперечными толковали, что я занят идиотским трудом. Низкая Вы женщина, пустая и малодушная… оглянитесь на свою прошлую жизнь, посмотрите на свой характер и поймите хоть что-нибудь в этом… Плакать Вам над собой нужно, а Вы еще имеете торжествующий вид. Жалкая вы, и ненавижу я Вас за муку свою».   Позже, успокоившись, в письмах своим друзьям он уже мог быть слегка объективным: «И действительно у меня была какая-то мистическая к ней привязанность: она была истинно благородна по участливости к бедным, ко всему бесприютному;  один я знал истинную цену в ней скрываемых даров души, Розанов погубленных даров, и всю глубину её несчастья – и вопреки всем видимостям, всем преступлениям – не мог отлипнуть от неё. Она очень точно это знала и знала, что вернётся ко мне, когда захочет, и встретит меня, таким, каким захочет. Самое тщеславие её, такого «цвета бордо» вытекало из несчастья её, одиночества её, сознания – что она никому, в сущности, на земле не нужна. И вот что приковывало меня к ногам её; как раба, как преступника к колодке. Всё я вынес, от всего отрёкся и остался с нею. …Суслиха вполне героический тип. «Исторических размеров». В другое время она – «наделала бы дел». Тут она безвременно увядала. Меня она никогда не любила и всемерно презирала, до отвращения; и только принимала от меня «ласки». Без «ласк» она не могла жить. К деньгам была равнодушна. К славе – тайно завистлива. Ума – среднего, скорее даже небольшого. Но стиль, стиль…»   Так ничего и не понял ВасильВасильевич в женской породе, но годы с Сусловой полностью перевернули весь его духовный мир. Если в первой своей книге «О Семейныйпонимании» (которую не читал никто и никогда) он писал о достаточно отвлечённой философской проблематике, то после брака с Аполлинарией Прокофьевной буквально все его последующие сочинения были посвящены главному и единственному вопросу: “В чём смысл настоящей любви и брака и не является ли официальное христианство смертельным врагом того и другого?” А свою, вышедшую уже в начале ХХ века, книгу-исследование «Семейный вопрос в России» считал одним из главных своих сочинений. И этими книгами зачитывались в России миллионы людей! Желая прослыть покорителем любовницы самого Достоевского (пред образом которого он буквально обмирал) и столь жёстко и позорно обломавший на ней свои молодые ещё зубы, добрейший ВасильВасилич так и не понял множественность и вариативность женской природы. Зачёсывая всех дам под гребёнку покорной, нетребовательной и послушной жены, даже получив урок, он так и не понял, что в природе женской возможно всякое, в том числе и такие “штучки” как муза-эмансипэ и это НОРМАЛЬНО!

Реклама