Йоганн вовсе не был жуликом, он, как и все честные бюргеры славного рейнладского города Йоганн ГутебергМайнца, просто хотел подзаработать. Не украсть, не смошенничать, а именно  подзаработать. И что вы скажете в этом плохого? Конечно, ничего, жаль только, что заработать Йоганн вознамерился на изготовлении Библии, а это, в те времена, было, что называется, чревато… .

Однажды о его идее узнала жена:

“Йохан! (Она всегда произносила его имя с “Х” вместо “Г” и использовала в своей речи множество простонародных слов) Тебя посодют!” — она всплеснула руками — “Узнают и посодют. Это всенепременно. Это же надо чего удумал — печатать Библию! А как на это посмотрит майнцский архиепископ?”

Гутенберг хмуро посмотрел на неё: “Почему это обязательно “посодют”!” Он слегка, в пику жене,  поковеркал слово “посадят”. “Я ведь не делаю ничего плохого” Йоганн посмотрел на жену и слегка развёл руками, делая как бы вопросительный жест.

“А то ты не знаешь, — жена тоже всплеснула руками, — это же Биб-ли-я!” Голос Греты даже трогательно задрожал, — кто знает, что нам будет за печатание Библии! Её же никогда не печатали! Только переписывали! И главное — кто? Только особо достойные такого богоугодного дела монахи!” Она провидчески подняла вверх руку с поднятым указательным пальцем. Глаза её тоже слегка поднялись вверх. Потом она опустила взгляд на мужа (рука по прежнему осталась указующей выше): “Ну и где благочестивые монахи и где ты?!”

Фрау Гутенберг некоторое время молча смотрела на него. Потом указующий перст её сложился внутрь кулака, губы сжались. Она выдохнула и медленно пошла к выходу.

“Я всё рассчитал! — крикнул ей в след муж, — Каждая переписанная от руки Библия стоит  60 гульденов и переписывают её почти год. Я же за год наберу шрифты, а потом напечатаю столько Библий сколько нам надо! Мы продадим её в 2 раза дешевле и получим неплохой доход!”

В ответ ему скрипнула, закрываясь дверь. “Никто не узнает! — крикнул в направлении закрытой двери Йоганн. Его раздражало её неверие. Он действительно всё рассчитал. Предприятие обещало быть выгодным. А то что никто ещё не печатал Библию? Да и пусть никто не печатал! А он напечатает! И об этом никто не узнает! Он даже шрифт сделает такой, чтобы максимально был похож на рукописные буквы.

 

Йоганну было уже 50 лет и он имел огромный опыт в ксило и лито-графии, т.е. в вырезании изображений на дереве и на камне.  В Страсбурге, где он жил изгнанником, в мастерской Андреаса Дритцена они уже провернули одно успешное дельце. Йоганн, зная что паломники на святую землю часто берут с собой в путешествие отпечатанные ксило и литографии на религиозные темы, предложил Андреасу сделать маленькую книжицу из таких изображений, в которой молитвы чередовались бы с изображениями святых. Назвал он эту книгу “Зерцало паломнического благочестия”.

Успех был не оглушительным, но весьма и весьма ощутимым. “Зерцала” с удовольствием покупались паломниками и весть о них далеко распространилась за пределы Страсбурга. Со временем, весть о этих зеркалах стала принимать даже искаженные формы. Появился очень устойчивый слух, что в одной из ювелирных мастерских Страсбурга делаются какие-то особые зеркала, в которых можно увидеть Бога. Никто не знал, как можно Его там увидеть, но от пересказа этой сплетни удерживались немногие. Ни Андреас, ни Йоганн с этим не спорили, предпочитая не отвлекаться на пустопорожнюю болтовню. Они снимали копии с гравированных досок, сушили их, сшивали в книги и продавали, продавали, продавали ….

Когда подсчитали промежуточный итог, Андреас на радостях даже сделал Йоганна компаньоном и задумали они сделать новый проект. В то время на книжном рынке были востребованы:

  • звёздные эфемериды,
  • астрологические предсказания,
  • папские буллы,
  • учебники латинского языка,
  • краткие справочники католических терминов,
  • но более всего были востребованы проповеди известных священнослужителей.

Как правило, в каждом городе был хотя бы один такой краснослов или вития, при выслушивании проповедей которого добрые фрау заливались слезами то страха, то умиления, а толстые бюргеры покряхтывали от проповедческих грома и молний. Такие проповеди длились по два-три часа и горожане ходили на них, как на выступления актёров, а потом долго обсуждали сказанное. Жители разных городов любили сравнивать своих проповедников с проповедниками из других городов, так что продажа наиболее известных проповедей имела реальный шанс принести неплохой доход, но оказалось, что вырезание досок с проповедями очень долгий и трудоёмкий процессс, так что Йоганн стал искать, как его убыстрить. Сначала он обнаружил, что некоторые предложения повторяются и их можно, изготовив один раз, с успехом вставлять в другие клише. Потом обнаружились повторяющиеся слова и в конце концов дело дошло до того, что Йоганн понял — надо делать по отдельности буквы, а потом собирать их вместе в той последовательности, в которой это было надо для подготавливаемого текста. Поделился своими мыслями с Андреасом, показал примерные варианты и компаньоны поняли, что нашли золотую жилу. Андреас так разволновался, что как то перед сном, просчитывая предполагаемые выгоды от будущих предприятий, неожиданно умер.

Это подрубило древо Йоганновых фантазий на корню. Родственники Андреаса, получив наследство, сначала отобрали у Гутенберга пай своего родственника, а потом и всю мастерскую. Йоганн остался один, без мастерской, инструментов, помощников, но с головой полной идеями.Через некоторое время Страсбург ему пришлось покинуть и он вернулся в свой родной Майнц, где, заняв 800 гульденов у известного ростовщика Йоганна Фуста под 6% годовых, приступил к экспериментам.

Первой сложностью оказалось придумать из чего будет делаться шрифт. Опыт показал, что делать буквы из камня очень долго, да и к тому же камень со временем крошится. Ещё менее неустойчивым показало себя дерево. Йоганн обратился к металлам. Сначала он попробовал делать буквы из олова (его в форме тарелок массой везли из Англии), но оказалось, что олово даёт плохую прорисовку букв. Лучший результат дал свинец. В резуль­тате долгих испытаний Гутенберг выбрал для изготовления букв сплав, со­стоящий из 70 частей свинца, 25 частей олова и 5 частей сурьмы. Решение оказалось настолько удачным, что в дальнейшем потребовались лишь весьма незначительные коррективы…

 

Через неделю после разговора о Библии фрау Гутенберг рассерженной валькирией влетела в его мастерскую. Она уперла руки-в-боки и надувшись произнесла: “Ты видел что произошло на рыночной площади?” И не дождавшись его ответа тут же проговорила: “Лоренца, сына нашего соседа Гуттеншталя, приковали за шею к позорному столбу.  Кузнец из железа сделал флейту, её закрепили ему на шею и вот он стоит там, а все вокруг смеются над ним и плюют на него!”

“А причём здесь Лоренц Гуттеншталь?!” — спросил раздосадованный отрывом от работы Йоганн.

“А притом, — укоризненно сказала фрау Гутенберг, — что тебя вот тоже поймают за твоим богохульным занятием, закуют в железа, привяжут к позорному столбу. а в руки дадут железную книгу! И тогда…” Тут добрая Грета запнулась, втянув в себя воздух, немного покачалась на месте и неожиданно заплакала. “Тебя посодют!”- завыла она сквозь слёзы. “Тебя посодют и ты будешь стоять у позорного столба! А потом тебя исключат из гильдии ювелиров и ты останешься без работы! А я с Кристиной останусь без еды и мы все умрём!” От жалости к себе слёзы градом полились у неё по щекам. “Мы всё умрём!” — истерически повторила она ещё раз. Эта короткая фраза ей так понравилась, что она, на манер собаки, стала завывать её снова и снова. Жалость к себе захлёстывала добрую Грету, она вызывала у неё слёзы, слёзы вызывали жалость и это круговой процесс грозил затянуться надолго. Йоганн подошёл к жене, молча взял её за плечи, развернул и неожиданно для себя вытолкнул супругу за дверь. Хлопнул ею и прислушался. Из-за двери раздалось душераздирающее: “Мы все умрём!” А потом ещё громче: “Мы все подохнем с голоду!”

Йоганн вернулся к работе. Крики за дверью перешли во всхлипы и потом всё стихло, но
нормально работать он не мог. Подумав немного, он накинул верхнюю одежду и выйдя из дома. не торопясь пошёл по направлению к рыночной площади. Оказалось Грета не обманула его. В середине площади у позорной стены стояли 2 юноши. Один из них был закован в железный ошейник. С одной стороны этот ошейник приковывался к стене, а с другой его вершила железная флейта. На флейте имелись специальные зажимы, куда были вдеты были пальцы юного страдальцпозорная флейтаа. Рядом с этим “горе-флейтистом” стоял другой молодой человек, также прикованный к позорной стене, на лицо которого была надета маска волка, что было наказанием за грубые высказывания в адрес добрых бюргеров города Майнца. По всей видимости юноши стояли здесь достаточно давно, потому что зеваки и праздные наблюдатели уже не окружали их. Подойдя на небольшое расстояние и убедившись, что никто не слушает, Йоганн негромко спросил у Лоренца: “Ну как ты?” Тот грустно потупился, потом негромко прохрипел, закашлялся и произнёс: “Ничего. Только пить очень хочется”.

“За что тебя?” — негромко вопросил Йоганн.

Лоренц снова потупился: “Во время мессы я неверно сыграл насколько нот и вот…” на глазах его выступили слёзы.

“Хорошо, — негромко сказал Йоганн, — ночью, когда никого не будет, я напою тебя” и развернувшись ушел к себе в мастерскую. Голову наполняли грустные мысли и чтобы выбить их он снова взялся за работу. Предстояло изготовить нужный состав краски. Чего только Гутенберг уже не перепробовал: различные чернила были слишком жидкими, краска слишком маркой. Со временем он вроде бы остановился на смеси сажи и олифы (льняного масла). Но она тоже его не устраивала в полной мере. В конце концов рецепт печатной краски ему помог подобрать Лоренц, которого через 3 дня отцепили от позорной стены. Йоганн взял его подмастерьем и не прогадал. Узнав о его проблеме благодарный юноша долго смешивал разные красящие вещества, а потом предложил весьма простой рецепт: в нужных пропорциях смесь копоти, лака и яичного белка.  

 

Где-то через месяц мастерскую Гутенберга снова посетила жена. Открыв дверь, она молча стала в проёме. Муж, как обычно, также молча воззрился на неё. Помолчав она сказала: “Йоганн Генсфляйш цюр Ладен цум Гутенберг!” Когда Грета хотела особо внимания она любила называть мужа полным именем. “А знаешь ли ты, Йоганн Генсфляйш цюр Ладен цум Гутенберг, что булочника Янкеля Циммермана чуть не утопили в реке” — Грета замолчала, ожидая когда муж спросит о деталях. Но Гутенберг молчал.

Тогда она продолжила: “Его снова поймали на том, что он не докладывает муки в хлеб,клетка заменяя её отрубями. Заключили в клетку, отвезли к реке и, закрепив клетку к  концу железного шлагбаума, стали опускать клетку в воду. Циммерман визжал как бешеная свинья!” Тут Грета скривила рот и продолжила:.

“Когда его опускали в воду, из воду торчали только кисти рук. Священник читал краткую молитву и как только дочитывал до конца — клетку поднимали из воды. Давали ему отдышаться и снова топили. Молитву прочитают — поднимут, потом снова в воду и так 12 раз. В последний раз он уже и не дышал. Клетку открыли, его вытащили, стали откачивать…” Тут Грета замолчала.

“Ну и что, — негромко спросил Йоганн, — откачали?”

“Откачали, — эхом откликнулась жена, потом помолчала  и неожиданно сказала, — а может ты прекратишь делать эту свою Библию?” Грета подняла на мужа глаза. “Может прекратишь?” — с некоей надеждой ещё раз спросила она.

Йоганн молчал, стоя упёршись в плиту давильного пресса. Потом неожиданно спросил:

“А ты что сама видела, как его топили?”

Грета полувопросительно подняла плечи: “Да нет, соседка рассказывала”.

“А ты знаешь что бывает с теми, кто полощет языком что попало?” — Йоханн пристально смотрел на неё. “Знаешь?” — ещё раз спросил он.

Взгляд жены потемнел.

И Гутенберг продолжил: “Их заковывают в колодки лицом друг к другу. И они сидят так несколько дней. Только почему то молчат. Им бы говорить — а они молчат! — Йоганн начал распаляться, — им бы говорить, а они молчат! Казалось бы, говори — не хочу! А они молчат! С чего бы это? А?!” — с нажимом произнёс он.скрипка сплетниц

Грета отступила назад и тихо притворила дверь.

Йоганн тяжело дышал. Целую минуту сосредоточенно думал, а потом оторвавшись от давильного пресса, сказал делая ударение на первом слове: “Вот, дура!”

Через секунду из-за двери негромко, но ясно и отчётливо донеслось: “Сам дурак!”

 

Но Йоганн не был дураком. У него просто не хватало денег. Через некоторое время ему пришлось занять у Йоганна Фуста ещё 800 гульденов. Снова под 6 процентов годовых и с обещанием отдавать доброму банкиру 50% прибыли от будущей сделки. Выдачу денег зафиксировали у нотариуса и добрый бюргер был доволен. Была только одна условность — Гутенберг не сказал какую книгу он собирался печатать. Для отвода глаз он набрал и напечатал несколько небольших второстепенных для него книг. Астрологическую табли­цу на 30 лет вперед, медицинский календарь, турецкую буллу папы Каликста III-го, призывающая к борьбе с турками, и две индульгенции. В 1456 г. было изда­но и описание епархий римско-католической церк­ви под названием «Provinciale romanum».

В гросс-проект “Печатная Библия” Гутенберг считал нужным посвятить кредитора отдельно и в своё время. А пока ему нужно было разрешить несколько мелких вопросов и отлить нужное число букв, для Библии их понадобилось более 10 000 штук. На счастье в это время к его дочери посватался юный умелец Петер Шеффер. Юношей он оказался достойным, Йоганн взял его в семью, сделал подмастерьем и с его помощью дело заспорилось … .

 

Как то раз Грета Гутенберг вошла в мастерскую мужа и молча стала около него. “Что ты хочешь?” — через некоторое время спросил Йоганн. Грета немного помялась, а потом сказала: “Мне нужно чтобы ты пошёл со мной !”

“Куда это” — вскинулись у него брови.

“Ты потом всё поймёшь!” — миролюбиво произнесла жена. И в глазах её было столько просьбы, что Йоганн подумал-подумал, а потом снял фартук и отправился за своей благоверной.

Она привела его на площадь перед Айзентурм “Железной башней”, неподалёку от Майнцского собора. Как всегда у арки башенных ворот на резных постаментах возлежали 2 льва. Один из них держал в лапах барана, чем символизировал власть церкви, а второй — дракона, тем самым символизируя светскую власть. В целом это означало  бдительность городских властей и готовность к обороне.

На площади перед башней достаточно тихо стояла большая толпа — глашатай с небольшого помоста дочитывал обвинительный приговор, вынесенный архиепископом Майнца некоему богохульнику. Глашатай читал своё послание громко, отчётливо и не торопясь, но народу на площади было предостаточно, а потому в задних рядах добровольные помощники  повторяли слово в слово, то что говорил посланник архиепископа. Народ внимал и негромко комментировал услышанное.

В центре площади на небольшом деревянном помосте к столбу был привязан небольшой человечек в сильно изорванной одежде с длинным колпаком на голове. На груди его была табличка с надписью, но Йоганн никак не мог прочитать, что было на ней написано. “А что написано у него на груди?” — спросил Гутенберг у соседа слева, но тот и рта раскрыть не успел.”Я сомневался в истинности божественного писания” — достаточно громко и быстро произнесла стоящая справа Грета. Йоганн и его сосед покосились на неё, но Грета смотрела прямо перед собой.

Через некоторое время она достаточно громко спросила у своей соседки: “А чего-то хвороста очень мало? Его ведь обычно ведь до пояса кладут?”

“А это распоряжение архиепископа, помогай ему Боже, — словоохотливо ответила та, — очень большой грешник этот Йоганн”. Соседка ткнула пальцем в сторону обвиняемого. “Так ведь и не раскаялся, не пустил внутрь себя дух церкви святой. Так что теперь его сначала поджарят, чтобы он поорал хорошенько и бесовский дух из него вышел. А потом уж запалят на славу!” Соседка Греты доброжелательно улыбнулась. “Спасать ведь надо человека!”

“А зовут-то его как “- снова переспросила, как будто не расслышав, Грета.

“Йоганном, — отозвалась добросердечная соседка, — Йоганном, а вот откуда он не знаю”

“Надо же, — как бы для себя, но в тоже время достаточно громко, сказала Грета, — его зовут Йоганном”. Гутенберг ждал, что сейчас она многозначительно посмотрит на него, но жена по прежнему продолжала смотреть на приготовление к казни.

Глашатай закончил и дал знак священнику. Тот подошёл к уготовленному к казни и о чём то с ним заговорил. В толпе одобрительно загудели: “Отходную читает. Сейчас даст поцеловать распятие и дело с концом!” Священник ещё немного поговорил, губы приговорённого также что-то нашёптывали. Потом он поцеловал поднесённый к его губам крест, но поцелуй всё никак не мог завершиться, ибо приговорённый никак не хотел отлепляться от него.

Гутенберг хотел было пробираться к выходу, но жена, бросив на него мимолётный взгляд, очень быстро левой рукой ухватила его за правую. Йоганн даже немного опешил — насколько жёсткой была её хватка. Он хотел было вырваться, но остановил себя, ибо сложно было сказать, что подумают люди, если они с женой сейчас будут размахивать руками.

“Давай, давай!” — закричали в толпе сразу в двух местах и всем сразу стало ясно что надо было “давать”. Священник оторвал крест от губ Йоганна и начал спускаться с помоста. Ещё до того как он спустился, палач, взяв из руки помощника небольшой факел, начал поджигать хворост. Хворост был сухой, поэтому огонь бодро побежал по нему. Приговорённый вытянулся на столбе, задрал голову к небесам и губы его снова зашевелились.

Народ замер. Было очень хорошо слышно, как огонь радостно треща растекается по сухому валежнику. Все, затаив дыхание, ждали первого крика приговорённого. Так обычно ждут первой ноты певца, взявшего паузу перед исполнением самой важной арии. А приговорённый всё шептал и шептал. Огонь перешёл с валежника на его одежду, но приговорённый всё не прерывал своих молитв. В толпе не выдержали: “НУ!” — повелительно крикнул кто-то, хотя остальные молчали, боясь пропустить важный момент.

И как бы отвечая на его “НУ!” приговорённый издал первое протяжное и достаточно негромкое “А-а-а-а!” Толпа тут же одобрительно зашумела и загудела, но быстро смолкла — ждали продолжения. “А-а-а-а!” — уже в голос закричал человек на помосте. Толпа снова ответила одобрительным гулом и только тогда приговорённый издал своё “А-а-а-а!” в третий раз, уже в полную силу лёгких, Гутенберг вывернул свою руку из ослабшей хватки жены и начал протискиваться к выходу. Но задние не позволяли ему это сделать, двигаясь в обратную сторону. Йоганн был вынужден слушать громкие вопли пожираемого огнём человека, поддерживаемые негромким гомоном человеческого стада. Выбрался он из этого стада только тогда, когда обгоревший до пояса человек потерял от боли сознание, а может быть задохнулся в дыму собственной горелой плоти…

 

Первая “Библия” вышла из его мастерской где-то через год после этого события в 1456 году. Гутенберг сделал 180 экземпляров, ибо на большее не хватило бумаги. И тут же приступил к библия Гутеньергапродажам. По 30 гульденов, как и обещал, что было вдвое меньше от цены рукописного варианта. Гутенберг не успел продать и десятой части тиража, как к нему появился Йоганн Фуст и потребовал срочно вернуть долг. Печатник отдал всё что было, но суммы было сильно недостаточно. Кредитор подал в суд и через 2 недели Йоганна лишили всего: и типографии, и тиража Библии, и почти сделанного тиража нового начинания Гутенберга церковной “Псалтири”. Мастерская отошла Фусту, который посадил в неё зятя Гутенберга  и тот продолжил делаемую работу. Йоганну же было приказано не приближаться ближе чем на 50 шагов к своей бывшей мастерской.

А ещё через месяц новую Библию купил слуга архиепископа Майнца и в тот же вечер его господин встретился с курфюрстом Рейнланд-Пфальцской области. По окончанию встречи архиепископ решил похвалиться удачным приобретением, но в ответ курфюрст достал точно такую же Библию, которую он также приобрёл по страшно выгодной цене — 30 гульденов. Показывая друг другу книги они с удивлением обнаружили, что книги похожи друг на друга как родные сёстры … .

Скандал был грандиозный и Гутенберга привлекли к суду за оскорбление веры. Судьи очень долго думали. какое решение надо принять в подобном случае (подобных прецедентов ещё ни разу не было) но так как оказалось, что искусственно набранный текст слово в слово воспроизводит Новый завет — суд сжалился, не стал никого наказывать, но повелел с этого же года на каждой искусственно делаемой книге делать знак, что она издана наборным (но не рукописным) способом, в такой то мастерской и в таком то году.

Йоганн Гутенберг так и не получил за свои труды ничего, но у этой сказки есть и хороший конец.

 

Фуст повёз свои книги на продажу в Париж, где был арестован за продажу нерукописного варианта Священного Писания (ах, как была права Грета!) заключён под стражу и умер в тюрьме от чумы.

Помощник Гутенберга Петер Шеффер через некоторое время погиб, при обороне города Майнца от войск курфюрста Адольфа Нассаусского.  

Сам же Гутенберг был назначен пожизненным камергером курфюрста Адольфа. В этой должности он получал ежегодно придворную одежду дворянина, 20 четвериков муки и две бочки вина. От очередного дежурства при дворце он был освобожден и мог заниматься своими проектами сколько его душеньке за-благо-рассудится. Так вот, хоть и на закате дней счастье улыбнулось Гутенбергу. Он прожил в холе и ласке нового курфюрста ещё три года и умер.

 

Мораль? Неудачная это какая-то цифра — 30! Гульденов ли, серебрянников … . Неудачная … Хотя то, что за ней следует необходимо признать чудесным и удивительным!

 

Реклама